Когда все, кого не приняли в училище, ушли, наступила тишина. Из-за высоких побеленных стен, как бы отгородивших Диму от прежней жизни, еще доносились разнообразные звуки города, но скоро и они перестали восприниматься. Над стадионом слепящим зеркалом стояло солнце, и было жарко. Дима вошел в тень под кленом. Какие-то ребята, все босиком, в майках и трусах, уже обшаривали свои новые владения. Выжидательно поглядывая друг на друга, остальные держались поближе к казарме, в которой жили, пока сдавали вступительные экзамены.
Дима заметил обращенные к нему большие бледно-голубые глаза. Смотрел на него очень, видимо, послушный, очень, видимо, примерный и домашний мальчик, чуть крупнее и полнее его лицом и телом, с пухлыми широкими пальцами рук и ног. Дима вдруг понял, что сейчас оба они хотели одного: ч т о б ы б ы с т р е е в с е н а ч а л о с ь. Но почему никто не приходит? Когда же будут собирать их?
Уже несколько раз они заходили в казарму с окрашенными в густой зеленый цвет металлическими кроватями, с матрацами без простыней и подушками без наволочек, с как попало брошенными пиджаками, брюками и рубашками, чемоданами и сумками, когда в нее вошел и, оглядев помещение, будто удивился им какой-то старшина.
— Все выходи. Сейчас пойдем, — вдруг сказал он и пошел из казармы.
Дима и полный домашний мальчик вышли первые. Они остановились подле старшины и переглянулись: то, чего они ждали, н а ч и н а л о с ь.
— Ты будешь старшим, — сказал старшина полному домашнему мальчику, назвавшему себя Тихвиным. — А ты будешь помогать ему, — сказал он Диме. — Зовите всех, кто тут еще есть.
Дима отправился туда, где видел ребят, обшаривавших свои новые владения. Из кустов сквера, что тянулся вдоль асфальтированной дороги от проходной, прямо на него вышел мальчишка с озабоченным хмурым лицом. Он куда-то страшно спешил.
— Пойдем, всех зовут, мы только остались, — сказал ему Дима.
Не обращая на него внимания, мальчишка прошел мимо. Он стал даже недоволен тем, что его позвали. За ним спешили еще двое.
«Куда это они?» — удивило Диму.
— Все собрались? — спросил старшина.
Он смотрел поверх голов, потом оглядел всех. Вслед за ним оглядели собравшихся Дима и Тихвин. Озабоченный хмурый мальчишка тоже был здесь.
— Все манатки забирайте с собой. Ничего не оставлять, — сказал старшина. — Пошли. Не отставать!
Направились через стадион к кирпичной бане с длинной и узкой черной трубой. Дыма не было видно, но где-то будто раскалили ржавый лист железа и тянуло угаром. Солнце просвечивало голову как дынную корку. Воздух дрожал как над углями. Несколько солдат охранного дивизиона, казарму которых они только что освободили, коричневые, как тараканы, сидели у душных палаток на краю стадиона. Старшина был высокий, прямой и смуглый. Он вышагивал впереди, вдруг останавливался, оглядывал растянувшуюся низенькую толпу и снова вышагивал.
«Что это они! — возмущался Дима. — Неужели нельзя потерпеть?»
Он не понимал отстававших и уже ссорившихся ребят. Как могло что-то отвлекать их в такой важный момент жизни? Ему казалось, что именно сейчас, когда из них собирались делать суворовцев, следовало быть особенно внимательными, угадывать каждое движение старшины и тут же выполнять его распоряжения.
Они не решались входить в открытые двери парикмахерской. Первый решительно вошел в нее Хватов, тот самый мальчишка, что недовольно встретил Диму у сквера.
— Все равно надо, — сказал он.
Выйдя из парикмахерской, он уже всем своим новым видом — голова уменьшилась и стала квадратной, оказалось, что у него, как у воробья, почти не было шеи, — показывал, что находился как бы по другую сторону от них. Дима не успел войти за Хватовым, кто-то опередил его. Теперь все смотрели на выходивших. Как и Хватов, они преображались. Удивляли торчащие и прижатые уши, странно продолговатые и странно круглые, странно маленькие и странно большие головы, всевозможные неровности на них. Становились беспокойными и будто выдавали себя глаза. Те, что выходили из парикмахерской, сразу отделялись от тех, кто еще не остригся, и как своих встречали очередных остриженных. Чем меньше ребят оставалось с челками и ежиками, тем заметнее убывал интерес к ним. Последние уже никого не интересовали.
На веревках между невысокими столбами всюду ярко белели простыни. У дверей парикмахерской стоял фургон с короткой дымившейся трубой. Открытое нутро его походило на огромную духовку и тоже дымилось.
— Все сдать! Остаться в трусах и майках! — распоряжался старшина. — Потом все сложите в чемоданы. Сдавайте, сдавайте!
— И брюки? — спросил Дима.
— Не знаешь? — удивился ему Хватов. — Сегодня нам форму выдадут.
Одежду вернули скомканной и горячей, как кипяток. От этого, казалось, стало еще жарче.
