Теперь их стало много. Еще не все успели увидеть друг друга. Здоровались, доверительно переглядывались, улыбались. Покорин вдруг почувствовал, что хорошо жить рядом с таким крупным, сильным и спокойным сверстником, как Кедров. На какой-то миг Покорин даже почувствовал в Кедрове себя. Почувствовал себя и в простодушно-непосредственном Кротове, и в вспыльчивом, но быстро отходившем и готовом обниматься Рубашкине, и в других ребятах. Почувствовал себя затем совсем уж странно, будто он был в них, а они были в нем, будто они все н а х о д и л и с ь д р у г в д р у г е.
Ребята продолжали прибывать, однако ждать, казалось, было уже некого. Но что это? Приехал маленький, белый как очищенная картошка, большеголовый Андрей Витус. Вот кого Покорин совсем забыл. Он вдруг с изумлением понял, что испытывал к Витусу нечто большее, чем уважение.
…Это произошло, когда старшина Иваненко по-свойски наказывал воспитанников щелчками. Сопротивляясь, сопел и становился лиловым Тихвин. Кружил, резко выдергивался схваченный за руку Попенченко. Издали чувствовал опасность Хватов. Отклячив широкую низенькую поясницу, с напряжением в лице и бледной пеленой на голубоватых глазах вырывался из рук старшины Витус. Он так вырывался, что старшина попадал пальцем то в плечо, то в шею, то в спину. Наконец, наказав, старшина отпустил Витуса. Неожиданно тот сам напал на обидчика, стал бить его в грудь, куда мог достать. Он бил по растерявшемуся старшине, пока тот не пришел в себя и, стараясь зажать напавшего, снова пустил в ход излюбленное оружие. Отпущенный вырывавшийся Витус присел едва ли не до земли, но вдруг схватил подвернувшийся камень и со всей своей небольшой, но возмущенной силой запустил в старшину, попал в плечо. Старшина пошел было на взбунтовавшегося воспитанника, но другой камень, потом еще один (у бани их хватало) просвистели у самого лица ненавистника. Витус собирался биться насмерть.
Этого Дима не ожидал. Не нужно стало заставлять себя быть довольным, делать вид, что ему не хуже других. Теперь ему в самом деле было хорошо. Вдруг возникло чувство, что жизнь получалась.
Он узнавал деревья, кусты, блеск листвы и пятна теней на аллеях. На этой лавке под кленом он сидел. Сидел на всех других лавках у стадиона. Чем больше мест он узнавал, тем очевиднее становилось, что он помнил не просто скамейку или дорожку в душном сквере, а помнил везде себя. Он как бы наблюдал собственную жизнь, что проходила в этих местах. В каждом месте следовало побывать не однажды, чтобы оно стало своим. Несколько раз следовало и смотреть на все, чтобы оно тоже стало своим. И нужно было что-то обязательно делать и куда-нибудь идти даже против желания. А самое странное оказывалось то, что почти все, что бы он ни делал и где бы он ни был, начинало приносить удовлетворение не сразу, а только п о т о м.
Но как ни поздно все начинало нравиться, это п о т о м всегда приходило. Тогда становилось ясно, что следовало делать и как вести себя, чтобы ж и з н ь п о л у ч а л а с ь.
Так почувствовал себя Дима суворовцем. Он не знал, что в нем жили и действовали как бы два разных человека. Один привык видеть, ощущать и сознавать себя, а другой видел, ощущал и иногда сознавал не лично себя, а всех суворовцев в себе. Один постоянно помнил о себе, другой едва ли помнил себя и жил бессознательно. Этот другой о н сотрясал зал клуба топотом тысяч ног, взрывался аплодисментами и ревом, когда в ярко-белом квадрате ринга на сцене побеждал суворовец. И о н же замирал, если суворовец проигрывал. О н вдруг становился и боксером Войковым, и известным всему училищу гимнастом с мускулистыми руками и кубической грудью, и футболистом из пятой роты, который ударом через себя дважды забивал голы городским соперникам. О н бегал кроссы и совершал марш-броски. О н пробегал сто метров за одиннадцать секунд, прыгал за шесть метров и выше роста среднего человека. В парадной форме о н стоял в вестибюле у знамени училища.
В низком зале с окнами в решетках едко, как дымом, пахло потом. На гимнастических брусьях висели боксерские перчатки.
— Молодцы! Теперь остались самые надежные, — приветствовал их недлинную шеренгу тренер.
В прошлом году они прибежали сюда почти всей ротой.
Был Брежнев. Был Высотин. Обведенные влажной и терпкой прохладой, стояли вдоль всех стен. Пробегая мимо перчаток, старались непременно задеть их и виновато оглядывались.
— Еще не все, еще уйдут, — сказал тренер, когда их стало вдвое меньше.
— Надеть перчатки! — разрешил он.
Перчатки были старые и внутри сопрели.
— Не драться! — осаживал их тренер, если получивший неприятный удар воспитанник старался отомстить сопернику.
Одна шеренга нападала, другая защищалась.
— Легче, легче, — говорил тренер.
Перестали ходить Хватов и Ястребков, надоело сшибаться, таранить и тузить друг друга.
— Может быть, двое-трое еще уйдут, — сказал тренер.
