Нет, обычно грозный и решительный вид командира не вводил их в заблуждение. Пупок был трусоват. Это чувство вызывали в нем и подчеркнутое неудовольствие Крепчалова, и ожидание этого неудовольствия, и появление начальства как раз в тот момент, когда взвод возбуждался. Беспокойство постоянно находило на него во время дежурств по училищу. Оно усиливалось, когда он направлялся в казармы старших рот, особенно выпускной. Рослые суворовцы казались взрослыми. Они могли лежать и сидеть на кроватях в полной форме, после отбоя долго не выключали свет, читали и бродили. Кто-то останавливал на нем невидящий взгляд, кто-то проходил мимо, едва не задевая его плечом. Он не показывал виду. Бронзовым памятником становился у входа в казарму, становился так, чтобы нельзя было не заметить красную нарукавную повязку помощника дежурного по училищу.
— Выключите свет, — советовал он, делал даже несколько шагов вперед и удовлетворялся бесстрастным: «Сейчас».
Свет, конечно, выключали не сейчас.
Но каким бы ни был их командир, воспитанники знали, что без него они тоже не состоялись бы как взвод, и потому не могли позволить, чтобы их взвод оказался хуже других. Точно так же, как недавно они не помышляли о какой-то дисциплине, они в одну минуту умели навести порядок, стать в строй, как один человек, четко и слаженно повернуться и пройти строевым шагом. Теперь же, при известии о рождении у их командира сына, в них появились и удивление, и сомнение, и уважительность к командиру. Новая человеческая жизнь, та самая жизнь, что была у каждого из них, не могла быть шуткой.
— Ура!!!
Наконец-то доволен был и четвертый взвод. К ним вернулся капитан Траат. Худой, с морщинистым лицом, с кадыком на будто ощипанной куриной шее, явно староватый, он впервые появился у них сразу после Федоренко. Ничего на нем не блестело. Блеск был, но сухой и тусклый. Что можно было ждать от такого командира? И все же изменения были. Никто не ловил их на промашках. Не кричал. Воспитанники для нового командира отличались друг от друга как бы только временем, какое требовалось ему на каждого. Винокурова и Загоскина заменили. Своим помощником Траат назначил Бушина. Но вскоре Траат пришел прощаться. Его обступили. Куда он теперь? Почему уходил из взвода? Из-за них? Нет, не из-за них. Сначала в отпуск. Потом на другую службу.
Только тогда воспитанники поняли, что у них был с в о й офицер. Он находился с ними чаще, чем другие офицеры со своими взводами. С ними он бегал на зарядку, с ними играл в футбол и баскетбол. Конечно, ему пришлось уйти из-за них. Но они не хотели этого. В конце концов, они всегда подчинялись ему. И делали все, что требовалось. И он тоже делал все, что положено. Приходил и скрипучим голосом командовал. Скрипучим голосом проводил занятия. Он и наказывал.
Теперь они признали его. И почувствовали облегчение, будто прежде несли груз, который взял сейчас на себя Траат.
А первый взвод держался особняком, будто находился в другой роте, годом старше или годом младше. Никто там никуда не отлучался. Замешкавшийся воспитанник тут же привлекал внимание встревоженных товарищей. Если кто-то там получал двойку, он обязан был исправить ее на тройку. Тройку следовало исправлять на четверку. Все во взводе боролись за четверки и пятерки. Если что-то у воспитанников не ладилось, Чуткий выводил их на строевые занятия. Но напрасно воспитанники роты думали, что взводу доставалось. Им уже давно нравилось ощущать себя как бы телом взвода. Но еще больше нравилось им, когда все оставалось позади и они могли оценить то, через что прошли.
Помнились летние лагеря, зеленоватая долина речки Боз-су с деревьями тутовника, камышовыми и тростниковыми зарослями, легкий пространный воздух и прихваченное окалиной заходящее солнце. Вдруг очутившись на приволье, они разбрелись кто куда, и Чуткий это заметил. Он собрал их, заставил маршировать и бегать, загнал в реку, и они долго ходили и бегали по колено и по пояс в мутной воде. Намокшая форма связывала движения, вода наполнила ботинки, но только минуту длилась досада на непреклонного командира, а потом стало приятно ощущать себя мокрыми. Приятно было, маршируя уже на берегу, бить брызгавшимися ботинками по травяному насту и просыхать. Нет, не зря Чуткий занимался с ними. Он научил-таки их действовать в строю как один человек, а каждого в отдельности — как строй. Всякие переглядывания исчезли. И учились они хорошо. Они могли быть довольны тем, какими стали. Странным представлялся любой беспорядок. Вызывало недоумение, как мог этот второй, этот третий или этот четвертый взвод задерживать всю роту.
