Даже когда он назвал предполагаемую болезнь, потрясло меня не само название, а тон.
— Мы боимся, что это рассеянный склероз. Ты, должно быть, читал о болезни Барбеллиона[13], — добавил Дуглас.
И внезапно зажегся необъяснимой надеждой.
— А может, никакой это не склероз, — сказал он бодро, будто чувствовал необходимость утешить меня. — Врачи сами не знают. Анализы не готовы. Не забывай: есть вариант, и не один, что это так, безобидное что-то.
У него был прилив радости, уверенности в будущем. Как скоро настроение изменится, бог весть. Я не хотел оставлять его одного в клубе, предложил поехать ко мне — Маргарет будет рада — или к нему, если в пустой дом возвращаться тошно. Дуглас улыбнулся по-своему, по-детски, но от предложения отказался.
— Он заверил меня, что все в порядке, ночью с ним ничего не случится. Сейчас посидит в клубе, на сон грядущий почитает что-нибудь душевное.
— Уж ты-то, Льюис, — добавил он, — должен знать: я не из тех, которые чуть что лезут в бутылку.
Это я сейчас прямо пишу, а Дуглас говорил намеками и будто в легком беспамятстве. На мое «Ну, будь здоров» стиснул мне руку.
В следующие несколько дней о Роджере отзывались все резче. Через неделю было назначено заседание парламента. Перед Пасхой Роджер и его сторонники запланировали прения по законопроекту. Как прочность положения Роджера, так и его намерения оставались предметом споров. Роуз, усиленно державший дистанцию, вообще отделался от меня вежливой улыбкой.
На четвертое утро после того, как я говорил с Дугласом в клубе, его секретарша позвонила моей секретарше. Не мог бы мистер Элиот немедленно зайти к мистеру Осболдистону?
Я все понял, едва переступил порог. Дуглас стоял спиной к окну. Выдавил в мой адрес «Доброе утро». Перевел дух. Продолжил:
— Ты тоже за нее волновался, да? — И выдохнул: — Новости плохие.
— Что, что врачи говорят?
— Нет, это не рассеянный склероз, как они опасались. Но это, — интонация стала обреченно-саркастической, — мало утешает. Совсем не утешает. Диагноз еще хуже. У Мэри заболевание центральной нервной системы, очень редкое. Течение предсказать практически невозможно. Велика вероятность, что Мэри осталось около пяти лет. Причем и эти пять лет она проведет в полном параличе.
Дуглас больше не пытался держать себя в руках.
— Представляешь, что значит услышать такое о женщине, которую любил, с которой был плоть едина? — И добавил: — Которую до сих пор любишь, и плотской любовью тоже?
Несколько минут я не мог вымолвить ни слова. Дуглас стал говорить, отрывисто, бессвязно.
— Мне надо ей сказать. Не сегодня завтра я должен сам ей сказать.
Потом:
— Она всегда была такая добрая. Всех любила. За что ей?
И еще:
— Если бы я верил в Бога, я бы ему пропуск в рай в рожу швырнул.
И дальше:
— Она хорошая.
И наконец:
— А должна умереть вот так. За что?
Когда он выдохся, я спросил, не могу ли чем-нибудь помочь.
— Нет, не можешь. Никто не может. — Затем, уже ровным голосом, поправился: — Прости меня, Льюис. Она захочет видеть друзей. У нее на это будет довольно времени. Она позовет тебя и Маргарет. Непременно позовет.
Помолчал и произнес:
— Ну вот, собственно, и все.
Голос был убитый. Затем Дуглас собрался с силами и добавил:
— Теперь к делу.
Взял со стола экземпляр законопроекта.
— Ну и каково твое впечатление, Льюис? Как все идет?
— А как ты думаешь?
— Меня другое занимало. Давай высказывайся.
— Насколько я помню, вселенского энтузиазма никто не ожидал.
— То есть цели мы не достигли?
— Имеются недовольные.
— Из того, что я уже слышал, можно сделать вывод, что «недовольные» — слишком мягкая формулировка, — подытожил Дуглас.
Фраза отдавала профессиональным присутствием духа. Дуглас беспокоился не из-за законопроекта как такового, а из-за толкования, которое уже припас Роджер, в соответствии с которым Роджер намеревался действовать, — Дуглас не хуже меня знал о его планах. Политика Роджера изначально отнюдь не импонировала его природному консерватизму. Лишь потому, что Роджер — сильный министр, у него до сих пор получалось проводить свою линию, а может, потому, что его способности не остались не замеченными и не оцененными Дугласом. Однако теперь Дуглас не желал ни одобрять политику Роджера, ни делать прогнозы. Он успешно избежал причастности к парламентскому запросу и, соответственно, возможного скандала; теперь ему не улыбалась причастность к возможному фиаско.
Он заставил себя временно забыть о личном горе, отогнал мысли о жене; новая забота заняла его ум.
— Пожалуй, действительно мягкая, — согласился я. При такой проницательности, как у Дугласа, даже попытки блефа исключены.
— Заниматься самообманом бессмысленно, — продолжил Дуглас. — Да ты и не будешь, я знаю. Есть определенная доля вероятности, что нынешняя политика моего министра с треском провалится.
— И какова эта доля?
Мы смотрели друг другу в глаза. Я не смог заставить Дугласа скомпрометировать себя.
— Пятьдесят на пятьдесят? — давил я. Это была моя тайная догадка, она предшествовала разговору.
Дуглас сказал:
