Повисла пауза. По ее истечении Роджер задал глупый вопрос:
— Почему?
Рубин только руками развел.
— Я — ученый. Вы — политик. Вы меня спрашиваете?
— Спрашиваю. Почему?
— Неужели я должен объяснять вам, что некий курс может быть правильным — и однозначным? Речь не о том, правильный курс или неправильный. Речь о том, как он проводится, кем проводится, а главное, когда проводится.
— Как вы заметили, — заговорил Роджер, — принципы общеизвестные. А теперь давайте излагайте все, что знаете.
Рубин уставился в стол.
— «Знаю» не совсем подходящее слово, — выдавил он. — Подозреваю. Порой иностранец подмечает мелочи, примелькавшиеся гражданам той или иной страны, и оттого ими не учитываемые. Мне кажется, вы плывете против течения. Ваши коллеги не хотят этого замечать. Но если вы заплывете слишком далеко, они уже не смогут сохранять по отношению к вам лояльность. Согласны, что не смогут?
— Они, если позволите, не дураки, — продолжал Рубин. — Они с самого начала следили, как вы боретесь за каждый дюйм. Вам было на десять — двадцать процентов труднее, чем вы прикидывали. Иногда — на все пятьдесят процентов. Впрочем, что я вам-то рассказываю? Вы и без меня знаете. И Льюис вон знает. — На секунду под набрякшими веками мелькнули мировая скорбь и дружеское расположение. — Все оказалось слишком трудно. Лично я считаю, если дело неподъемное, если пробовал и так и эдак, а оно с мертвой точки не сдвигается, — надо отступить. Принцип работает и применительно к проблемам интеллектуального характера. Сколько я перевидал проблем вроде вашей; поверьте, у меня все основания полагать принцип правильным и применительно к ним тоже. Ваши коллеги натасканы сохранять лицо. Но они привыкли иметь дело с реальным миром. Подозреваю, они будут вынуждены согласиться.
— Так вы наверняка знаете или нет? — Роджер говорил тихо — и так, что уйти от ответа было нельзя.
Рубин вскинул голову — и снова уставился в стол.
— В Вашингтоне моя позиция ни для кого не секрет, уж я постарался. В конце концов все поймут, что мы с вами правы. В конце концов — но еще не скоро. Пока они не знают, что думать о вашем оружии. Но я должен вам кое-что сказать. Они задумываются также, чем мотивировано ваше желание от этого оружия отказаться.
— Намекаете, нам надо этим озаботиться? — воскликнула Каро, постаравшись, чтобы прозвучало с налетом небрежности.
— Не учитывать этого, леди Каролина, по меньшей мере легкомысленно, — ответствовал Рубин. — Не поручусь, что они анализировали ситуацию. В настоящий момент ваши действия их вообще не интересуют — главное, чтобы вы не вышли из «холодной войны». Именно этого они боятся. Обстановка велит, ничего не поделаешь. Вот с этих позиций вас нынче и наблюдают.
— Небось Броджински наслушались, — мрачно заметил я.
— Броджински погоды не делает, — возразил Рубин. — Вам он навредил, это да. Но его речи — только фон. Проблема куда глубже.
— Куда глубже, — эхом отозвался Роджер.
— Хорошо, что вы отдаете себе отчет. — Рубин обернулся к Каро: — Повторяю, леди Каролина: не учитывать этого — по меньшей мере легкомысленно. У нас это многих сна лишило. Очень многих. Независимо от общественного положения. Включая лиц высокопоставленных. Напряжение не в последней степени вызывает ваша позиция. Что ж вы резонансу удивляетесь?
— Мы не удивляемся, — ответил Роджер.
— Понимаю, отставка любого выбьет из колеи, — продолжал Рубин. — Но с фактами не поспоришь. Исходя из моих наблюдений, вам надо выждать лет пять, а то и десять. Смиритесь. Потерпите. Потом вы снова будете у власти, если я хоть что-нибудь в чем-нибудь понимаю. И тогда вы поплывете по течению, а не против. Что касается Вашингтона, там вас будут умолять сделать именно то, что вы не в силах сделать сейчас. — Рубин улыбнулся, криво и скупо. — Кроме вас, в Великобритании никто на это не способен. И не будет способен. Вы бесценны. Не только для вашей родины, но и для всех нас. Вот почему я сейчас ваше время отнимаю. Такими, как вы, нельзя разбрасываться. А я уверен, как ни в чем и никогда прежде: если вы сейчас не отступите на шаг, вам конец.
Несколько секунд все молчали. Роджер поглядел на жену и произнес:
— Слышала, что сказал профессор Рубин?
— Слышала не хуже тебя, — отозвалась Каро.
Куда только делась светская медь. Голос стал хрипловатый, грудной. Так, наверно, Каро говорит с Роджером наедине. Этих двух фраз им оказалось достаточно. Роджер понял, что она думает, понял, какого ответа ждет от него. Пусть брак их треснул — понимания с полуслова никто не отменял. Посыл был прост. Карьера Роджера зависела от Каро, Рубин просто этого не знал.
Пока Роджер бился, противостоял, проталкивал, Каро была за него горой — чего еще ожидать от любящей жены. И все же она нечто скрывает, и нетрудно догадаться что — шовинистическую гордость. Дэвид Рубин взбесил Каро напоминанием об иссякшем имперском величии, но и самой ей претит мысль, что слава Британии невозвратима. Условность рефлексов, оказывается, от социального происхождения не зависит. На известный набор слов моя мать, например, точно так же реагировала бы.
