— Ты просек, что твоя линия по нраву изрядному количеству влиятельных особ. Что именно такого поведения они от тебя и ждут. Большинство этих особ отнюдь не хотят, чтобы Роджер Квейф преуспел. Верно я говорю?
— Пожалуй, — с непонятным безразличием отвечал Дуглас.
— Поражение Квейфа тебе зачтется, так ведь? На руку сыграет. По карьерной лестнице продвинет.
Глаза у Дугласа были пустые. Вдруг тоном довольно дружелюбным он произнес:
— Ты упускаешь одну деталь. Ты с самого начала знал, что у меня свое мнение о политике Квейфа. Иными словами, я не приспособленец.
Я вынужден был согласиться: нет, не приспособленец.
И тут же, позабыв, что слышал уже подобное обвинение от Кейва (в адрес Роджера), процедил:
— Ты не приспособленец, нет. Только ты знал: ни одно твое действие — или бездействие — не затормозит твою карьеру. Знал ведь?
Его улыбка — не дружеская, но все-таки искренняя — потрясла меня, взбешенного.
— Тем, кого подобные соображения донимают, вообще ни за что браться не стоит.
Дуглас взглянул на часы и сухо, деловито произнес:
— Видишь, из-за тебя я опаздываю.
И пошел по коридору со стремительным достоинством: голова вперед, бумаги под мышкой, мысли — далеко.
После обеда секретарша принесла письмо с пометкой «Срочно» («Похоже, сэр, отправитель его лично доставил»). Почерк на конверте показался мне женским; впрочем, я его не узнал. Вскрыл конверт, заглянул в конец письма. Подписано «Эллен». Я стал читать.
«Полагаю, Вы будете присутствовать на дебатах в понедельник и во вторник. Мне, конечно, нельзя появляться в ложе. Мне нельзя даже контактировать с ним, пока все не решится. Я вынуждена просить Вас — надеюсь, Вы не откажете — сообщать обо всех подробностях. Умоляю, не смягчайте фактов. Оба вечера я дома. Пожалуйста, позвоните. Буду благодарна за любые новости».
Вечером мы с Маргарет были в театре — надеялись отвлечься. Спектакль кончился, мы вышли в фойе, я думал об Эллен. Роджер под крылом Каро готовит речь. Эллен сидит дома одна. Я заговорил о ней с Маргарет. Представь, сказал я, каково ей, в полном неведении. Когда-то она боялась, что, если карьера Роджера не удастся, он ее бросит. Теперь, когда Каро посредством анонимок обо всем узнала, когда поставила Роджера перед выбором, страхи Эллен приняли другую направленность. И все же я не сомневался: Эллен молится за успех Роджера.
— Ты слишком хорошо о ней думаешь, — заметила Маргарет.
— Она действительно хорошая, — отвечал я.
Маргарет видела Эллен только на приемах, и то давно, когда Эллен выходила с мужем. Симпатии Маргарет были на стороне Каро, с которой она тесно общается, Каро, которую я не люблю; именно для Каро Маргарет искала утешительные аргументы. Теперь, в фойе театра «Хеймаркет», избегая смотреть на знакомых, неминуемо нарушивших бы нашу близость, Маргарет спросила: что, положение так однозначно? Перед Эллен дилемма — либо поверженный Роджер под боком, либо Роджер-триумфатор на недосягаемом расстоянии? Не знаю, сказал я; пожалуй, они и сами не знают.
— Но я близка к истине, — настаивала Маргарет.
Я промолчал.
— Если я близка к истине, — продолжила Маргарет, — остается только поблагодарить судьбу за то, что мы с тобой были избавлены от подобных дилемм.
Наступил понедельник — бесконечный, как в юности, когда я ждал результатов экзаменов. Гектор Роуз проинформировал, что «имеет серьезнейшие намерения присутствовать в парламентской ложе завтра вечером, в последние часы дебатов». Больше сообщений за все утро не поступило.
Я так и не позвонил Роджеру. Боюсь — и всегда боялся — пожеланий удачи (в душе я ужасно суеверен, весь в мать), поэтому решил, что и Роджер никого ни видеть, ни слышать не желает. На обед в клуб я не пошел из тех же соображений — там можно было нарваться на Дугласа или еще кого-нибудь из посвященных. Создавать видимость чиновничьей деятельности не было сил. И вот, пока все наши обедали, я поступил так, как поступал юношей, то есть пошел бродить по Сент-Джеймсскому-парку, — ловить солнце, обманываться намеками на скорую весну, а там и по книжным лавкам, теребить переплеты, убивать время.
После обеда часовая стрелка, казалось, застыла намертво; минутная шаркала как сонный дворник. Уходить раньше половины пятого не было смысла — зачем мне прения по очередному парламентскому запросу? Я позвонил секретарше, с детализацией параноика изложил план работы на следующую неделю; не удовольствовался этим, вызвал секретаршу и проэкзаменовал на предмет моего местонахождения в каждый конкретный момент времени как сегодня, так и вплоть до выходных. Наконец часы показали двадцать пять пятого. Рановато, конечно; впрочем, ждать дольше я уже не мог.
