— Довольно изящной словесности, перейдем к делу. Все знают, что Гетлифф поддерживает политику Квейфа. Пожалуй, в аспектах, связанных с вооружением, Гетлифф один стоит остальных наших ученых, вместе взятых. Значит, придется ему проглотить гордыню. А уломать его должны вы, Льюис. Повторяю: в частности, по этой причине я сегодня вытащил вас из дому и вот излагаю вам последние новости. Вероятно, официально о них станет известно завтра ближе к вечеру. Ваша задача — смягчить удар прежде, чем он обрушится на Гетлиффа, убедить Гетлиффа. Раз вы так верите в политику Квейфа — а у меня, уж извините, есть причины полагать, что вы именно так верите, — тогда взять на себя разговор с Гетлиффом — самое малое, чем вы можете помочь.
Я выждал секунду и сказал с максимальной мягкостью:
— А знаете, я только сейчас понял: вы не меньше моего верите в политику Квейфа.
Роуз не улыбнулся, не мигнул, вообще ничем не выказал согласия.
— Я госслужащий, — произнес он. — Я действую по правилам. — И поспешно спросил: — Думаете, процедура совсем выбьет Гетлиффа из колеи?
— А вы думаете, с ним будут деликатно обращаться?
— До их сведения доведут — впрочем, возможно, они и сами в курсе, — что Гетлифф — человек выдающийся и нам необходимый. — Роуз продолжал без тени сарказма: — У Гетлиффа репутация крайне левого. Вам это известно?
— Разумеется. В тридцатые он был радикалом. В определенном смысле он до сих пор себя в радикалах числит. Пожалуй, в интеллектуальном аспекте так оно и есть. Но в душе — в душе Фрэнсис не радикал.
Роуз выдержал несколько секунд. Затем мыском ботинка указал куда-то вправо. Я оглянулся. Роуз обращал мое внимание на живописное полотно из тех, что столь часто украшают гостиные офицерских клубов. Полотно изображало офицера Викторианской эпохи — оснащенного бакенбардами, румяного и пучеглазого участника скорее всего Англо-зулусской войны.
— С нашими основными союзниками вот в чем проблема, — начал Роуз. — Они, видите ли, методично читали все речи Фрэнсиса Гетлиффа, сколько их было, и не верят теперь, что мы о Фрэнсисе Гетлиффе хоть что-нибудь знаем. По-моему, одно из немногочисленных преимуществ жизни в Англии заключается в том, что друг о друге нам все же известен минимум фактов. Согласны? Например, нам известен факт, к делу практически не относящийся — именно, что предать родину Фрэнсис Гетлифф способен не более, чем, — Роуз прочел имя под портретом без пафоса, но с горечью, — генерал-лейтенант сэр Джеймс Брюднелл, баронет и кавалер ордена Бани.
Как и в начале разговора, Роуз цедил слова. Напряжение не отпустило его, когда он выдал, что Фрэнсису придется пройти проверку. Наоборот, оно продолжало расти. Перед следующей фразой Роуз сделал неестественную паузу.
— Вот еще о чем предупредите Гетлиффа. Должен признаться, я бы на его месте оскорбился. Как бы то ни было, принятый ныне порядок проверки предполагает «исследование» личной жизни объекта.
Застигнутый врасплох, я все же усмехнулся.
— Здесь им ловить нечего. Фрэнсис женился рано, и всю жизнь счастливо живет с женой. — Однако на всякий случай уточнил: — А что конкретно они спросят?
— Я уже пытался провести мысль, что задавать вопросы, касающиеся отношений между полами, непосредственно сэру Фрэнсису Гетлиффу по меньшей мере бестактно. Однако они считают своим долгом пройтись хотя бы по знакомым Гетлиффа, выяснить, есть ли в его биографии факты, заслуживающие шантажа. Иными словами, не имел ли когда Гетлифф любовниц или не был ли замешан в иных связях. Как вам известно, существует ничем не обоснованная тенденция ассоциировать гомосексуальность с изменой родине. Осмелюсь заметить, посмотрел бы я, как они стали бы излагать эту теорию в присутствии… и…
Роуз, тщательнее всех моих знакомых избегающий какой бы то ни было конкретики, впервые на моей памяти назвал конкретных людей, а именно чрезвычайно несговорчивого министра и одного из высших госслужащих.
— Осмелюсь заметить, — ответил я в тон Роузу, — посмотрел бы я на смельчака, который заявил бы Фрэнсису, что его сексуальная ориентация поставлена под сомнение.
Действительно, забавно было бы. Но только на первый взгляд. По секундном размышлении я заметил:
— Вряд ли Фрэнсис это вынесет.
— А куда он денется? — возразил Роуз. — Это отвратительно, но иначе нельзя. Вынужден просить вас нынче же вечером позвонить Гетлиффу. Пусть он об этом впервые от вас услышит.
Повисло молчание.
— Сделаю что смогу, — пообещал я.
— Благодарю вас. Я вам уже говорил: Гетлифф — только одна причина, по которой я сегодня заставил вас выйти из дому.
— А какова вторая причина? — До сих поря не понимал, а тут как осенило.
— Вторая причина, как это ни прискорбно, заключается в следующем: такую же процедуру проверки будете проходить и вы.
Я невольно вскрикнул — выдержки не хватило. Я был оскорблен до глубины души.
— Мои соболезнования, Элиот, — процедил Роуз.
