По мнению самого Синана, мечеть Сулеймана была одним из его лучших сооружений, но не величайшим. Он говорил: «Я построил много мечетей, когда еще ходил в учениках. К тому времени, когда я построил Сулеймание, я был ремесленником. Но когда я воздвиг Селимие в Эдирне, я уже стал мастером». Селимие действительно элегантна, легка, удивительно гармонична. Она удачно расположена на холме и отлично видна с окружающей равнины. Но лучшая мечеть Стамбула, бесспорно, Сулеймание. Рядом с ней и похоронен великий зодчий.
Недалеко от нее в тихом дворике находится резиденция верховного муфтия Турции. В светской республике его назначает администрация по религиозным делам, подписывает назначение премьер-министр, утверждает президент.
Дело у меня было простое — получить у верховного муфтия разрешение взобраться на минарет Новой мечети и сделать снимок Галатского моста с этой очень удачной точки. Муфтий Гюзель Языджи оказался стариком лет семидесяти, розовощеким, белозубым и ушлым. Битый час он поил меня чаем и угощал разговорами на бесконечную тему: религия — неверие, мусульманство — христианство, сдабривая беседу отточенными за века фразами и оборотами богословов. Когда же речь зашла о минарете, старик довольно бестактно сказал: «Недавно вот один инженер забрался на минарет и бросился вниз головой. Л вдруг кто бомбу кинет…» Он посоветовал обратиться в администрацию по религиозным делам в Анкаре. Бросаться с минарета я не собирался, бомбу кидать — тоже, а затевать хождение по коридорам религиозной бюрократии из-за одного снимка не хотелось. Языджи проводил меня, очень довольный собой. Я отправился в Новую мечеть, дал небольшую купюру сторожу, и он провел меня на минарет. Но день был пасмурным, поднимался туман, и снимки не удались.
Ухабистая, даже по местным понятиям, брусчатка ведет вдоль Золотого Рога через трущобы, облепившие древние стены Константинополя. В районе Фенера, свернув налево, попадаешь в подворье константинопольского патриарха.
Здесь аккуратные газоны, стены, увитые плющом, по над ними нависают густо застроенные террасы с неизменными флагами нищеты — застиранным бельем на балконах. Прихожая — обыкновенный кабинет бюрократического учреждения с аляповатой лепкой, портретом Кемаля Ататюрка, с не слишком чистыми занавесками, но двумя иконами.
Часы с кукушкой пробили одиннадцать, органчик проиграл какую-то мелодию, и появился Бартоломеас Архидонис, по чину — митрополит Филадельфии. Он проводил меня к Демитриусу I, двести шестьдесят девятому патриарху константинопольской православной церкви. Народ здесь с тонким умом, и руку, которую патриарх поднимал посетителям для поцелуя, мне протянул для рукопожатия.
— Мы всегда рады встречаться с осведомленными людьми — журналистами, — сказал он. — Мы считаем, что журналисты несут ответственность перед своими странами и всем человечеством и могут играть важную роль в формировании общественного мнения. Все мы, духовные лидеры мира — и священники и журналисты, — несем ответственность за мир.
Я не считал самого себя и своих коллег-журналистов «духовными лидерами», однако про себя отметил, что здесь умеют говорить комплименты заученными, отработанными фразами.
— Каково ваше отношение к проблемам человечества — войне, миру, сосуществованию? — спросил я.
Демитриус I говорил по-французски, но он подождал, пока Арходонис переведет мой вопрос на греческий, подумал и что-то сказал. Митрополит Филадельфии перевел:
— Я дам вам пасхальное послание, в нем содержится ответ.
— Каково отношение патриарха с турецким государством?
Снова процедура перевода, и я услышал:
— Мы вам пришлем подробный ответ в письменном виде.
Я не рассчитывал получить какой-нибудь ответ; и действительно, мне его не прислали. «Беседа» была окончена, и я попросил разрешения сфотографировать патриарха. Он согласился, провел рукой по волосам, потом по рясе и что-то сказал Бартоломеасу. Тот немедленно принес золотой крест на массивной цепи, патриарх надел его, стал у окна рядом с портретом Ататюрка, приняв позу, соответствующую его сану.
Выйдя во двор, я заглянул в церковь, где был великолепный резной иконостас из черного дерева и иконы XVII века. Здание Синода, в котором хранились бесценные иконы византийских времен, ковры и чеканка, сгорело в сороковых годах. Библиотека сохранилась, и в ней есть несколько десятков древних книг помимо тысяч современных.
Православие оформилось на территории Византии в IV–V веках, окончательно отделилось от католической церкви в 1054 году. Вражда к папе, усугубленная временным, но разрушительным господством крестоносцев, была таковой, что в Константинополе говорили: «Уж лучше увидеть в городе турецкую чалму, чем папскую тиару».
