Она долго рассказывала по-русски о своих заботах, передавала заказы повару на турецком языке, а иногда с другой официанткой переходила на дурной французский. Она была дряхла и нелепа, и что-то жалкое было в ее накрашенных губах и цыплячьих ножках. Ей давно бы пора на покой, гулять с внучатами. Но что делать, когда тебя собираются вышвырнуть из «апартемана», а жизнь такая дорогая…
Я заговорил с кассиршей. Она держалась со смешанным выражением холодности и интереса, высокомерия и униженности. Она из киевских аристократов, но осела здесь. Муж умер и оставил ей долю в этом ресторане. Накануне войны она получила турецкое гражданство. «Спасибо и за то, что дали».
Кончив обед, я расплатился, дал чаевые, и старушка официантка поспешно спрятала бумажку в карман передника; при выходе опустил монету в ладонь швейцара. «Да поможет вам бог», — сказал бывший тамбовец. Из греческой церкви возвращались пожилые женщины в черном. Стамбул жил своей жизнью.
Больше я не заходил в «Рижане».
Если выпадал свободный вечер или гости из Союза просили показать им что-то «чисто стамбульское», я направлялся в Цветочный пассаж — Чичек пасажи, ведущий с улицы Истикляль на цветочный и рыбный базары. Он расположен наискосок от Галатасарайского лицея, но вход в него, похожий на простую подворотню, нужно было знать.
В Цветочном пассаже подвалы, первые и вторые этажи были заняты ресторанчиками, кабачками, стойками, буфетами. Прямо во дворе на бочках закусывали и пили люди. Запахи турецкой кухни щекотали ноздри, пенилось в кружках пиво, и здесь всегда было много людей, особенно вечером. Кухни ресторанчиков находились на верхних этажах. Повара выглядывали из окон, откуда шли ароматные дымы, болтали с друзьями по ту сторону прохода, обменивались мнениями насчет посетителей, свистели проходящим женщинам, которые лишь совсем недавно стали появляться в этом чисто мужском собрании. Потом повара исчезали в кухнях-пещерах, чтобы готовить заказанное блюдо — фаршированные мидии, жаренную на углях барабульку, шиш-кебаб, вареные мозги.
Турецкая еда — неспешная церемония, сопровождаемая разговором, долгим, громким, эмоциональным. Слова подчеркиваются жестами, иллюстрируются мимикой, приговоры произносятся с восклицаниями, с возгласами удивления, одобрения или осуждения. Удачные остроты сопровождаются взрывами смеха, рукопожатиями, даже поцелуями. Иногда мужчины поют тонкими вибрирующими голосами любовные песни.
Свет в Цветочном пассаже всегда был неясный, и было трудно определить час дня. Между бочек ходили продавцы, предлагая контрабандные сигареты, цветы, семечки, орешки или свежую рыбу. Какой-нибудь бродячий акробат мог стоять на голове посреди двора или ходить по бочкам на руках, а художник-неудачник продавать свою мазню. В проходе прыгал карлик, и тут же пели цыгане. Как-то раз в пассаж пришел подросток, распродавая по дешевке очень хорошие зажигалки. Он не успел завершить свой бизнес, как раздались свистки, и мальчишка убежал. Оказалось, что эти зажигалки он украл в соседней лавке. Полицейские пытались выяснить, кто их купил, по встретили здоровый мужской смех.
Однажды прошел слух, что Цветочный пассаж хотят разрушить, и тогда взбунтовались все поклонники этого старого уголка Бейоглу и отстояли его.
Но уходит старый Стамбул. Последний раз побывав в городе, я не — попал в Чичек пасажи. Он сгорел. Восстановили его или нет — не знаю.
Улица Истикляль сияет витринами дорогих магазинов и дюралевыми фасадами банков. За массивными решетками ворот видны дворцы консульств или католические соборы. Прохожие одеты лучше, чем в остальном городе, но и среди них много людей в поношенных пиджаках и разбитых ботинках. Иногда важно прошествует святоша в тюбетейке, с постным лицом, кося глазами на многоэтажные рекламные щиты, на которых изображены полуобнаженные киноактрисы. Улица узка, и автомобили ползут в одном направлении — к площади Таксим. Когда им нужно свернуть, они будто ныряют в еще более узкие переулочки, круто уходящие вниз.
Последовав за ними, мы с Четином Алтаном попали в мир мелких, жалких лавок и мастерских. В них шьют, гладят, стругают, чинят, красят. Мастеровые обитают в сырых подвалах или в мансардах под черепичными крышами, где зимой промозглый холод, а летом липкая жара. Рядом — кофейни с безработными, играющими в карты, дома терпимости, крошечные забегаловки. Таков слоеный пирог Бейоглу, да и всего Стамбула. В нем все разом — и высокое и низкое, и труд и воровство, и обжористое, чавкающее богатство и черствая корка хлеба.
Мастерские попадаются чаще, когда с Истикляля спускаешься к Золотому Рогу. А на берегу между мостами Галатским и Ататюрка гремит, грохочет, звенит целый промышленный городок. Там, где располагались старые Генуэзские пристани, сейчас тесно сгрудились заводишки, мастерские и склады. На них заняты тысячи людей, но на одном предприятии самое большее — двести человек.
