И понятно почему. С некоторых пор не справляющаяся со своими функциями гиперреальность больше не желает зависеть от своего соответствия реальности и требует, чтоб реальность сама обеспечивала состоятельность ее дефиниций. А если реальность почему-либо этого не делает, она просто отмахивается от нее и начинает существовать в качестве деморализованных симулякров. Вот тогда либералов можно называть фашистами, а минимальное госрегулирование – рецидивами тоталитаризма. Означаемое перестает быть названным. И перед нами снова открывается «неописанная вселенная», которую разве что «описал поднявший лапу сенбернар».
Когда символический обмен больше не привязан к реальности в той необходимой степени, которая делает его действенным и продуктивным, остается только выйти за пределы собственно символического обмена. И этим возвратить его из чисто ритуального состояния назад – в реальность, на свой страх и риск, под собственную ответственность, ценой собственной жизни, пусть даже за счет экономически невыгодного и недостаточно регулярного индивидуального художественного производства.
Марк Шатуновский<p>Батискаф</p><p>Памятник</p>На бульваре, где цедит обыденность пьяненький Хронос,засыпая, когда тишину не царапают струнами барды,я увидел, как памятник лег на распластанный голос,и, как тайные жабры, раздул на ветру бакенбарды.Это был тихий классик, окислившийся и на отдыхв тень отравленных липудалившийсяот пересортицы дивных звучаний.Гений плавал в стихиях, он велбезмятежную жизнь земноводныхмежду жизней земных,словно слов, что лишились своих окончаний.Между грушами околоченными и яблоками глазнымистрах качал погремушку в руке пожилого ребенка,и влюбленные пары росли вкривь и вкось, а над нимиголос свыше натянут был, как парниковая пленка.И когда он изрек, что на землю обрушится кара,стало как-то неловко, что эти словане записаны будут в анналы,набухала сирень, на скамейке компания шумно бухала,очень пахло весной, и от рук сардинеллой воняло.Вот, казалось бы, хочешь свободы – порви целлофан,и лети себе в небо, как будто травы покурил,только родина-водка, нашедшая пластиковый стакан,подставляет подножку и топит цитату в беспамятстве рыл.Не калмык и не русский, не эллин и не иудей,а бесхвостый метис был тем самым потомкомна сонном бульваре.Люди ели и пили, любили и ели —чего можно ждать от людей,люди к гению шли и, в поклоне склонившись,его облевали.<p>Торф</p>Алексею ПарщиковуI
