Следователь сел к столу, раскрыл кожаную папку, вытащил из футляра и надел очки, от которых всякое сходство с нижнетагильцем исчезло. Вытащив бумагу, он стал писать, по ходу дела уточняя фамилии понятых и участкового. Парень принес не пальто, а кошелек. Положил на стол. «Надо было показать понятым, где он лежал,— невыразительно сказал старший. Заглянул в кошелек.— Действительно много. Двенадцать рублей. Шутите все, Светлана Николаевна». «Завтра получка»,— сказала она. «Письма мужа последних лет у вас есть?»— «Мы не переписывались».—«Корешки телефонных счетов вы храните?» Свете снова пришлось идти к серванту. Вытащила и положила на стол пачку квитанций на скрепке. Старший показал понятым: не спите, мол, просматривайте, просматривайте. «Золото, драгоценности?» Света повернулась — очки в очки. «Все, что на мне». Все в комнате посмотрели на ее уши и руки, и она опять покраснела. «Обручальное кольцо мне не надо, а сережки покажите, пожалуйста». Она сняла сережки. «Когда я их покупала, они стоили сорок рублей».— «Оставьте их.— Следователь не притронулся к ним.— Все? Больше ничего нет?» — «Ничего». Следователь с неохотой поднялся. Открыл секретер, порылся в нем словно бы приличия ради, закрыл. Посмотрел на гэдээровский столовый сервиз за стеклом в серванте, махнул рукой: мол, бог с ним. Остановился у книжных полок. «„Всемирная библиотека", полностью все двести томов?» — «Я их не считала».— «У спекулянтов покупали?» «Это мой папа подписывался»,— сказала Света. «Папа,— повторил рассеянно следователь.— Папа...» Вернулся к столу, снова писал. Описывая сберкнижки, открывал их одну за другой, без всякого выражения отставляя подальше от глаз и глядя поверх очков. Так, наверно, писал, когда приходилось, и нижнетагилец. «Мне можно воды?» — спросил Юшков. Света посмотрела на парня. «Идите»,— сказал тот, рукой показав, что относится это только к Юшкову. «Открой сушилку, там сверху чашки»,— сказала она. «Что ж,— поднялся старший,— посмотрим спальню. Прошу». Пропустил впереди себя хозяйку и понятых.
Из кухни через две раскрытые двери Юшков видел, как следователь открыл полированную дверцу бельевого шкафа, уверенно поднял стопку простыней, словно все знал заранее, позвал: «Товарищи понятые, подойдите ближе». Вытащил толстую пачку облигаций. Света заплакала, ушла в гостиную, забилась в угол дивана, всхлипывала. Следователь посуровел. Наигранная ленца исчезла. Он закончил в гостиной свой акт, пригласил всех расписаться и отпустил понятых. Выходя, они старались встретиться со Светой взглядом, но она отвернулась.
Юшков посмотрел на часы. Была половина восьмого. «Торопитесь?»— спросил следователь. «Не очень»,— сказал Юшков. «Вы работаете вместе с Анатолием Витольдовичем Беланом?» — «Я его заместитель».— «Давно?» — «Два месяца. Это допрос?» — «Конечно, нет, вы сами это прекрасно знаете,— сказал следователь, — Тем более что так хорошо знакомы с кинематографией. Как я понял, в этом доме вы впервые». Юшков кивнул. «Но со Светланой Николаевной вас знакомить не надо».— «Мы учились в одном классе».— «Простите, ваше имя-отчество?» Юшков назвался. Следователь снова открыл свою папку, сел к столу, надел очки и записал. «Прошу вас завтра прийти в прокуратуру Заводского района в комнату восемь в два часа. Знаете это где?» — «Найду,— пообещал Юшков.— Белан, значит, арестован? Почему?» — «Вас это удивляет?» Следователь снял очки. Юшков покосился на Свету. «Мне кажется, это недоразумение». «А мне кажется, вам так не кажется»,— заметил, поднимаясь, следователь. Он пошел в прихожую. Молодой парень и милиционер вышли следом. Света покосилась недобро и осталась сидеть. В прихожей зашуршали плащи, послышался смешок молоденького милиционера и потом голоса: «До свидания» — «Не дай бог»,— тихо, чтобы не услышали там, сказала Света. Хлопнула дверь.
«Господи, какое счастье, что сына дома не было.— Света протирала очки.— Кажется, столько мы с ним горя хлебнули из-за его папочки, конца нет!» — «Зачем ты не сказала про облигации?» — спросил Юшков. «Но ведь это же все конфискуют! Ты ребенок, Юра! У меня зарплата сто двадцать рублей, ясно же, что это не мое!» Он промолчал. «Какое счастье, что Вовки не было, какое счастье,— повторяла она, потому что в чем-то должна была видеть оправдание неожиданному чувству облегчения, которое испытывала, не понимала его и отыскивала все новые причины, его объясняющие: — Может быть, и к лучшему, что уже наконец позади...»
К лучшему, что муж ее арестован? Что-то похожее на сочувствие Белану шевельнулось в Юшкове.
