— Навсегда священник, — закончил Кингсли знаменитую фразу. Он не был католиком, но достаточно долго ходил в католическую школу, чтобы узнать все, что ему нужно было знать об иезуитах. — Но иезуиты? Серьезно? Есть куча других орденов. Ты должен был вступить в орден, который принимает обет бедности?
— Бедности? Это и есть твоя проблема с иезуитами? Не целомудрие?
— Мы к этому еще вернемся. Начнем с бедности.
Сорен откинулся на спинку софы и оперся подбородком на руку.
— Рад снова тебя видеть, — произнес Сорен. — Выглядишь лучше, чем когда я видел тебя в последний раз.
— Последний раз, когда ты меня видел, я умирал в госпитале в Париже.
— Рад, что ты поправился.
— Не ты один, mon ami. Я должен поблагодарить тебя…
Сорен поднял руку, чтобы остановить его.
— Не надо. Пожалуйста, не благодари. — Сорен отвел взгляд в дальний конец комнаты. — После всего, что случилось, после всего, через что я заставил тебя пройти, самое меньшее, что я мог сделать, — это запугать врача.
Он натянуто улыбнулся Кингсли.
— Ты не просто запугал врача. Мне не стоит говорить, но мой… работодатель на тот момент решил меня сжечь.
— Сжечь?
— Стереть с лица земли. Позволить мне умереть в больнице было мило, чистый способ избавиться от меня и всего, что я знал. Врачи, они были готовы позволить мне умереть мирно. Я бы и умер, если бы ты не появился и не отдал встречный приказ.
— Я умею отдавать приказы. — На губах Сорена появилась мимолетная улыбка.
— Как ты нашел меня? Я про больницу.
— Ты указал меня ближайшим родственником, когда вступил во Французский иностранный легион.
— Верно, — согласился Кингсли. — Больше у меня никого не осталось.
— И указал нашу школу в контактах. Медсестра позвонила в Святого Игнатия, и оттуда позвонили мне.
— Как ты нашел меня сегодня?
— Не сказал бы, что ты держишься в тени, Кинг.
Кингсли пожал плечами, попытался, но не смог сдержать смех.
— Знаешь, это несправедливо. В тот день в госпитале я не мог открыть глаза. Ты видел меня в прошлом году. Я не видел тебя… слишком долго.
— Я был в Риме, в Индии. Не уверен, что хочу знать, где был ты.
— И правильно.
— Чем ты живешь сейчас?
Кингсли пожал плечами, вздохнул и поднял руки.
— Я владею стрип-клубом. Не осуждай меня. Это очень прибыльно.
— Я не осуждаю, — ответил Сорен. — Что-нибудь еще? Работа? Подружка? Жена? Парень?
— Никакой работы. Я в отставке. Нет жены. Но Блейз где-то тут. Она подружка. Вроде как. А у тебя?
— Девушки нет, — сообщил Сорен. — И жены тоже.
— Вот ублюдок, — сказал он, покачав головой. — Блядский иезуитский священник.
— На самом деле, не блядский иезуитский священник. Они еще не отменили обеты целомудрия.
— Как невнимательно с их стороны.
Кингсли попытался улыбнуться Сорену, но не смог. Пока нет.
— Целомудрие. — Кингсли произнес слово, словно проклятие. Это и было проклятие. — Я думал, ты садист. Когда ты стал мазохистом?
— Это риторический вопрос, или ты хочешь узнать точную дату моего помазания? Я священник. Как только ты твердо убежден в существовании Бога, не такой и большой шаг попросить у него работу.
Кингсли встал и подошел к окну. Снаружи просыпался и оживал Манхэттен. На Риверсайд-драйв он соседствовал с генеральными директорами, лауреатами Нобелевской премии и богатыми наследниками. Это были мужчины и женщины, владевшие городом. И все же единственный человек во всем районе, который что-то значил для него, сидел на софе в музыкальной комнате и не имел ни гроша за душой. Однажды у Сорена был цент. Несколько миллиардов центов. И он отдал все до последнего Кингу.
— Почему ты здесь? — Кингсли наконец задал вопрос этого вечера.
— Ты можешь пожалеть о том, что спросил об этом.
— Я уже сожалею. Полагаю, это больше, чем дружеское воссоединение? И думаю, ты здесь не для продолжения того, на чем мы остановились?
— А ты бы хотел?
— Да, — ответил Кингсли без колебаний. Казалось, Сорен не ожидал такого ответа.
— Кинг… — Сорен встал и подошел к нему у окна. Рассвет поднимался над Манхэттеном. Если бы рассвет знал, что делает, то уехал бы из города на ближайшем автобусе.
— Не произноси мое имя так, будто я ребенок, который сказал глупость. Я хочу тебя. Еще. Всегда.
— Я думал, ты будешь меня ненавидеть.
— Я ненавидел. И ненавижу. Но я не… Как я могу по-настоящему ненавидеть человека, который меня знает? — Кингсли изучал лицо Сорена периферическим зрением и до боли желал прикоснуться к нему, к его губам. Даже колоратка не могла сдержать его желание. Даже вся боль и годы не могли сдержать.
— Помнишь ту ночь, когда мы были в хижине, и…
— Я помню все наши ночи, — прошептал Кингсли.
Сорен закрыл глаза, словно Кингсли его ранил. Кинг надеялся на это.
— В ту ночь мы говорил о других. Мы гадали, есть ли где-нибудь еще такие, как мы.
