Она перекатилась на бок и снова легла ему на грудь. Ее голова задела синяк, и Кингсли поморщился до того, как успел себя остановить.
— Черт, прости, — сказала она, и попыталась отодвинуться.
— Нет, нет, нет, останься. Если мне нравится боль настолько, чтобы иметь эти синяки, то мне нравится боль настолько, чтобы чувствовать тебя рядом с ними.
— Уверен?
— Сэм, я мазохист.
— Типа… настоящий мазохист?
Кингсли помедлил, прежде чем ответить. Он предпочитал хранить секреты, а не делиться ими. Но это была Сэм, и он доверял ей.
— Ничто так не возбуждает меня, как боль и страх.
— Твоя боль? — спросила она. — Твой страх?
— Моя боль. Мой страх. И единственное, что возбуждает меня так же сильно, как моя боль и мой страх, — это чужие боль и страх. Я не знал слова свитч до тех пор, пока четыре года назад не нашел клуб в Париже. Вот кто я. Свитч.
— Я думала, ты занимался БДСМ еще будучи подростком.
— Я занимался БДСМ еще до того, как услышал это слово. Мы не знали, чем занимались, или почему это делали. Мы только знали, что это было то, что нам нужно.
— Мы? Мы это ты и Отец Реснички?
— Когда мы были вместе он не был Отцом Реснички. Он был таким же студентом, как и я. В первый раз, когда мы были вместе, он был студентом, — поправил Кингсли. — Второй раз он был учителем — Мистером Реснички.
— Так это и был тот учитель, которого ты соблазнил?
— Да, — ответил с гордостью Кингсли. Он знал, что Сорен никогда бы не стал его преследовать, если бы Кингсли не стал преследовать Сорена первым.
— Он причинял тебе такую боль? — Она прикоснулась к его синякам на груди и плече.
— Он причинил мне гораздо большую боль, вот почему я любил его больше, чем кого-либо.
— Он делал больнее, чем это? — спросила она слегка испуганно. — Буду честна, прямо сейчас я борюсь со своими враждующими чувствами обжигающей ненависти к Сорену и абсолютным восхищением им.
— Добро пожаловать в клуб. Но не надо ненавидеть его за то, что он избил меня. Я хотел этого. И в нашей школе было еще пятьдесят мальчиков, и все они его боялись. Он был выше их, сильнее их, умнее и держал их всех в ежовых рукавицах. И он не прикасался ни к одному из них.
— Тогда почему ты?
— Они боялись его. Некоторые из них, возможно, ненавидели его, но, скорее всего, это была ревность, а не ненависть. Я их не виню. Я не испытывал к нему ненависти. Я хотел его, и сказал ему об этом, — без стыда признался Кингсли. — Я смотрел на него, преследовал его, сидел с ним, без приглашения, в библиотеке, пока он пытался делать домашнее задание. Я даже поцеловал его. Тоже без приглашения.
— Ты — дьявол. Он ответил на поцелуй?
— Он толкнул меня на кровать и так сильно прижал к себе, что я услышал, как что-то щелкнуло в моем запястье. И как только он ушел, оставив меня в боли, я начал мастурбировать. Даже это не остановило меня.
— То, что тебе чуть не сломали запястье, возбудило тебя?
Кингсли сделал глубокий вдох.
— Это не только возбудило меня, это возбудило меня больше, чем что-либо когда-либо в моей жизни.
— Тебе было шестнадцать.
— К тому времени я уже несколько лет занимался сексом.
— Вот черт, французы рано начинают.
— Недостаточно рано. Все мои любовники были на пару лет старше. Но ничто не подготовило меня к нему.
— Он был твоим первым парнем?
— Первым человеком, который причинял боль во время секса, тоже. — Кингсли прижал ладонь к центру спины Сэм и бездумно принялся гладить вверх и вниз. — Он — причина, из-за которой я хочу построить свое королевство. Он — причина, из-за которой я должен это сделать.
— О, расскажи мне. — Сэм еще ближе пододвинулась к нему. Прижалась? Теперь они прижимались друг к другу?
— Ты действительно хочешь послушать о сексуально-девиантных эскападах двух подростков в католической школе-интернате?
— Ты заполучил меня на «сексуально-девиантных». И эскападах. И подростках в католической школе-интернате. Все сразу.
Кингсли открыл рот, чтобы продолжить, рассказать историю, но слова не шли с языка.
— Кингсли?
— Прости, — ответил он. — Это… Сильные воспоминания.
— Понимаю, — ответила Сэм. Кончиком пальца она обвела круги вокруг одного из его уродливых синяков. — Я любил кое-кого, когда была подростком. От нее пахло яблоками. Это был ее шампунь, ничего мистического, но я думаю о ней каждый раз, когда чувствую запах яблок. Я даже могу кончить, поедая яблоко.
— Сорен… от него пахнет зимой. Ты это замечала?
Сэм покачала головой.
— Я еще не подобралась к нему настолько близко. Он заставляет меня нервничать.
— Знаешь, когда впервые становится холодно, пронзительно холодно, и воздух становится леденящим? Обжигающим? И мир пахнет чистотой и невинностью? Вот как он пахнет.
— Когда-нибудь я его обнюхаю.
— Стоит, — ответил Кингсли, хотя и почти сожалел о том, что рассказал Сэм сейчас. Знать запах чьей-то обнаженной кожи — значит знать этого человека в самые интимные, животные моменты. — Я вдыхал его, когда мы были в одной постели. Это сводило его с ума. И если бы он поймал меня за этим, то ущипнул бы за нос и зажал его. Ублюдок.
Сэм приподнялась и улыбнулась ему. Она ущипнула его за нос и зажала.
