Так кто же на самом деле является истинным убийцей Людовика XVII, узника из Тампля, сына Марии-Антуанетты, «ненавистной австриячки», окончившей свою жизнь на эшафоте?Этим вопросом задается главный герой романа писатель Анри Нордан вскоре после того, как берется за создание сценария фильма, посвященного судьбе этого ребенка, ставшего еще одной кровавой жертвой французской революции.Его главным подозреваемым становится Жак-Рене Эбер, любимый автор санкюлотов, редактор самой скандальной газеты эпохи всеобщей свободы и всеобщей гильотины. Удастся ли Нордану узнать правду?История французской революции после прочтения этой книги уже никогда не станет для вас прежней.
Мама, вчерашний день еще не кончился?..
Анри работал уже над пятой или шестой версией своей книги о Юлисесе.
Но, черт подери, говорил он себе, чего ради я так мучаюсь вот уже столько лет, изображая проповедника истины и глубинного самопознания? К чему приведет это постоянное стремление добираться до оголенных нервов?
Он резко встал из-за стола, обуреваемый безумным желанием бросить свою автобиографию и вместе с ней — весь этот изнурительный самоанализ. Затем принялся с самого начала править написанное, всюду заменяя первое лицо единственного числа на третье.
Для такого писателя, как Анри, это был настоящий переворот. Его рассказы, всегда предельно автобиографичные, принесли ему репутацию врага романа — репутацию, с которой он, в конце концов, сжился, хотя и продолжал писать романы — по-прежнему от первого лица, чтобы замести следы вымысла. Поскольку Анри все же не отвергал услуги воображения, если оно подсказывало удачные ходы, хотя не слишком доверял ему. В конечном счете, он попробовал всего понемногу, но в основном публика воспринимала его именно тем возмутителем спокойствия, каким он представал в автобиографических произведениях.
Настоящим вызовом для него было — писать от третьего лица. Говорить о себе как о персонаже, который был все же не совсем он, Анри еще никогда не осмеливался. Однако теперь он довольно скоро почувствовал огромное облегчение. Порыв литературного вдохновения подхватил его и вовлек в писание — к его собственному изумлению. С огромной радостью он обнаружил, что его текст, изначально написанный от первого лица, вследствие изменений ничего не потерял — напротив, местоимение «он» не вытеснило «я», а лишь стало для него изящным обрамлением, узаконив особенно долгие и изощренные отступления от основной темы и даже позволив совершать более глубокие и искусные погружения внутрь собственной натуры. Вот так вот.
Только название романа — «Это мое дело» — Анри не стал менять. Его он оставил как есть, потому что считал удачным.
В названии «Это его дело» нет никакого смысла, сказал он себе. Так или иначе, роман еще не завершен. Главное — довести до конца эту версию, седьмую и последнюю.
«Это мое дело». Он повторил свою ироничную формулировку, одновременно служившую стимулом и символизировавшую завершение усилий по разрыву с автобиографическим жанром, и в этот момент у него на столе зазвонил телефон.
— Привет, это Симон. Скажи, как тебе идея написать сценарий о Людовике XVII?
— О Людовике XVII?
— Сейчас объясню, в чем дело: моя дочь снимает фильм о Людовике XVII.
— Я не знал, что твоя дочь — режиссер.
Анри не сказал, что не знает к тому же, кто такой Людовик XVII.
В лицее он интересовался лишь массовыми движениями, войнами, революциями. В четырнадцать лет он бросил лицей, чтобы устроить революцию. Но из этого ничего не вышло, он остался один, на улице, и теперь ему ее недоставало.
Пока Симон Лешенар продолжал говорить, Анри взял Малый роберовский словарь имен собственных и начал перелистывать страницы в поисках Людовика XVII.
Анри встречался с Симоном три раза в жизни, и каждый раз старик рассказывал ему о Кокто, с которым был знаком, о Превере, который был его другом, о графине де Ноайль, в гостях у которой разбил фарфоровую чашку. Симон знал еще совсем молодого Джонни Холлидея, он дважды номинировался на Гонкуровскую премию в шестидесятые годы. И каждый раз Анри выходил от него с одной и той же маленькой книжонкой, украшенной его автографом. Из любопытства и вежливости Анри пытался ее прочитать, но ничего не получалось, и он удивлялся, как этот человек, такой занимательный в разговоре, может составлять на бумаге такие серьезные фразы. Анри не любил серьезности, особенно в литературе.
Пятьдесят лет назад Симон Лешенар женился на очень богатой молодой женщине, которая по прошествии нескольких месяцев после свадьбы погибла при крушении вертолета, оставив на его руках крошечную дочь Сильвию, ныне которая кинорежиссер. В обязанности Симона входило распоряжаться ее деньгами. Привыкший за долгие годы к роскоши и светской жизни, он чуть было не промотал все семейное состояние. Теперь, в семьдесят лет, изгнанный из всех административных советов, он жил за счет своей дочери.
— Она одна из самых богатых женщин Европы, — сказал он Анри.
