Он оставил трон и свое королевство, чтобы стать актером. Бросил ремесло лицедея, получив в дар бессмертие от поклонника своего творчества. И сбежал на самое дно трущоб Дор-Надира, где обрел дружбу, смысл жизни и самого себя. И, снова все потеряв, обратился к магии, чтобы найти способ покончить с бессмертием… Это история Джоселиана Первого, короля Невиана, для друзей и учеников — просто Джока. История его взлетов и падений, поисков и скитаний. История, которая растянулась на сто шестьдесят лет…
'Есть у каждого загадка,
уводящая во тьму…'
Н. Гумилев.
'Я смеюсь — следовательно, существую'
Один старый шут.
Голова обычно пустеет, стоит мне засесть над чистой страницей с пером. Внутри меня маленькими искорками вспыхивают воспоминания, как звезды на черном небе, их много, но пустого пространства между ними еще больше.
Исписал сегодня страниц сто своими корявыми буковками, похожим на муравьев, нет, на червяков. А потом пустил с веранды на ветер — половину просто так, а половину поджег. Забавно. Пепел летит гораздо красивее, чем просто бумага, да еще и вспыхивает иногда искорками — какая жалость, что не догадался все сжечь. Искорки в воздухе, в моей памяти…
Я живу в горах. В домике, словно вырезанном из цельного дерева, повисшем на краю каменного карниза, маленьком и продуваемом ветрами. И себя таким же ощущаю, правда, иногда. Вот уж не подумал бы, что этот мир все еще может воздействовать на меня. Кроме как погодой, которая ломит мои кости, как зерно на жерновах мельницы. Почему я при таком отвратительном здоровье выбрал для жилья эту развалюху со сквозняками? Наверное, тут просто красиво. Выйдешь на веранду и отшатнешься — глубоко внизу зеленая пена листвы, серые камни в пятнах лишайника, куцые, скрученные деревца, и лестница; она тянется с самого подножия горы, временами измученно и опасно поскрипывая. Не так уж высоко, но и не так уж близко к земле — и в окнах, которые не знают стекол и ставен, позвякивают колокольчики — в каждом окне, и каждом дверном проеме… И, как ни странно, тут уютно. Стол темного дерева, круглый, как полная луна, керамические пиалы и пузатый чайничек. На стенах — картинки, похожие на размытые кляксы, но если подойти поближе и приглядеться, то становится понятно, что это — тушь, преображенная буйной фантазией в горы и деревья. И весь день — скрип половиц, перезвон и свист ветра.
Ко мне приходят ученики, я наполняю их своей мудростью, доверху, с горкой — и толкаю в спину из дома — жить, жить, получать оплеухи от Судьбы, на собственном опыте понимать все то, что я им преподнес на блюдечке, потому что это бесполезно — давать знание кому-то даром, все равно пропустит мимо ушей… До тех пор, пока не поймет — сам, сам, а тогда уж… Так что мои умничанья в большинстве своем притворство. Только лишь для того, чтобы выполнить свою роль учителя, а еще для того, чтобы, встретившись с непознанной и таинственной жизнью, они хоть что-то вспомнили — и выжили. И пишу я эти слова, эти скучные сочетания букв — для того чтобы они, прочитав их когда-нибудь (не скоро это произойдет, не скоро, слишком наивны они для моих умственных испражнений), поняли меня хоть чуть-чуть. Хотя я и сам не всегда себя понимаю…
Кто есть я? Наверняка уже не тот малыш-принц с мрачным взглядом и острым язычком, что бегал по замку своего отца, проказничая и подслушивая; не расфуфыренный щеголь-подросток с замашками тирана, но что-то от них во мне осталось. Как сердцевина — толща дерева скрыла ее от глаз, но она есть…
Или начать свой путь к истине с того, кем я являюсь сейчас?
Я прожил на этом свете очень, очень долго, сто шестьдесят лет — не шутка. И успел составить свое впечатление о долголетии. Когда подкрадывается пятидесятый год, чтобы исподтишка грохнуть вас дубиной по темечку, с радостным возгласом: 'Стареешь, парень!', это совсем не так, как когда вам исполняется тридцать. 'Тр-р-р-ридцать', - с наслаждением перекатываете вы это слово по языку, и рассказываете каждому встречному и поперечному о том, что жизнь ваша в самом расцвете. В восемьдесят уже без разницы, девяносто вам или сто. В сто двадцать про время стараешься не вспоминать. Сто пятьдесят… Лучше бы я умер в тридцать.
Сто шестьдесят… Хм, а еще можно пожить, не так ли?
Итак, с чего начать? 'Я родился в семисотом году от Потопа, и мой отец, король, нарек меня Джоселианом…'. Или: 'Я был актером, королем, магом, бродягой и убийцей…'. В любом случае, давайте вместе потакать моему самолюбию — я начну свое повествование с большой буквы 'Я', а вы простите мне эту маленькую слабость и продолжите читать. Потому что на самом деле эта книга не столько обо мне, сколько о моем мире, таком, каким мне довелось его увидеть на протяжении вот уже более полутора веков, и, конечно, о людях.
Итак — я родился.
