Их глаза уже встретились, пока он стоял на пороге, – чуть ли не со щелчком, какой слышишь, когда смыкаются два магнита.
– Прости, но я поневоле считаю их и моими тоже, – сказал Король. – Они принесли мне в подарок примерно три графства.
Ланселот чувствовал, что нельзя допустить, чтобы наступило молчание. Он заговорил, пожалуй, слишком поспешно.
– Три графства, – сказал он, – не такое уж и приобретение для Императора всей Европы. Послушать тебя, так ты никогда и не побеждал Диктатора Рима. Как там дела в твоих доминионах?
– Дела там паршивые, Ланс. Что толку побеждать Диктатора, если ни тебе, ни другим не удается затем цивилизовать побежденных. И какой смысл становиться Императором всей Европы, если по всей Европе люди только и делают, что режутся, словно безумцы?
Гвиневера поддержала своего героя в попытках предотвратить молчание. Впервые они действовали как партнеры.
– Ну какой же ты странный, Артур, дорогой, – сказала она. – Ты год за годом воюешь, подчиняешь себе целые страны, выигрываешь сражения, и ты же теперь говоришь, что сражаться дурно.
– Так ведь и дурно. Дурнее ничего нет на свете. О господи, ну не объяснять же мне все сначала.
– Не надо.
– А что Оркнейская партия? – торопливо спросил молодой человек. – Как поживает твоя знаменитая цивилизация, Сила на стороне Права? Не забывай, я ведь отсутствовал целый год.
Король подпер ладонями щеки и с несчастным видом уставился в стол между своими локтями. Он был добрым, совестливым, мирным человеком, на свое несчастье еще в юные годы попавшим в руки гениального учителя. Вдвоем они выработали теорию, согласно которой убивать и тиранить людей – дурно. В качестве противодействия такого рода деяниям они выдвинули идею Круглого Стола – идею смутную, каковы и все идеи демократии, спортивного духа или морали, – и вот теперь, после стольких усилий по водворению мира на земле, он обнаружил, что руки у него по локоть в крови. Он не особенно кручинился об этом, когда чувствовал себя здоровым и крепким, но в минуты слабости стыд и неуверенность томили его. Среди нордических мужей, додумавшихся до цивилизации или возжелавших иной славы, чем слава Аттилы-гунна, он был одним из первых, и битва с хаосом порой казалась ему бессмысленной. Он часто думал, что, может быть, для всех его павших воинов было бы лучше остаться живыми, даже если бы жить им пришлось под властью безумия и тирании.
– С Оркнейской партией худо, – сказал он. – Как и с цивилизацией, если не считать твоих последних достижений. Перед твоим приходом я считал себя императором пустого места – ныне я ощущаю себя императором трех графств.
– Так в чем там дело с Оркнейцами?
– О господи, неужели вместо того, чтобы радоваться твоему возвращению, мы должны обсуждать все это? Похоже, должны.
– В Моргаузе, – сказала Королева.
– Отчасти. Теперь, после смерти Лота, Моргауза крутит любовь со всеми, кого ей только удается прибрать к рукам. Как я жалею, что Король Пеллинор по несчастной случайности прикончил его! Это дурно сказалось на детях Моргаузы.
– Что ты имеешь в виду?
Король поскреб стол и заявил:
– Лучше бы ты не побеждал Гавейна, когда переоделся Кэем. А еще бы лучше было тебе не одерживать столь блестящих побед, спасая его вместе с братьями от Карадоса и Тарквина.
– Но почему?
