Король и император полностью

Долгое время он лежал, не решаясь сделать попытку. Ведь если он похоронен, то бесполезно дергаться, не имеет смысла кричать. Кажется, он сходит с ума.

Он судорожно рванулся наверх, снова ощутил у сердца терзающую боль. Но вверху отсутствовало препятствие. Почему же тогда ничего не видно? На голове у него повязка, прижимающая нижнюю челюсть. Он похоронен. Или по меньшей мере подготовлен к похоронам.

Но он может видеть! Все же где-то есть свет, вернее, полоска темноты, не такой кромешной, как везде. Шеф уставился на нее, стараясь ее расширить. К нему что-то двигалось. С ужасом заживо погребенного, с чудовищным подозрением, что все другие люди исчезли, Шеф думал только о том, чтобы привлечь к себе внимание, кто бы ни приближался, и взмолиться, чтобы освободили. Он раскрыл рот, издал слабый хрип.

Тот, кто приближался, не испытывал страха перед мертвецами, даже перед ожившими мертвецами. К кадыку Шефа прикоснулось острие, над ним склонилось лицо. Медленно и отчетливо прозвучало:

— Как может человек родиться, будучи стар? Неужто он способен вдругорядь войти в утробу матери своей и вновь появиться на свет?

Шеф глядел с ужасом. Он не знал ответа.

Он понял, что смотрит в лицо, слабо освещенное звездами. В тот же миг вспомнил, кто он такой и где находится: в своем гамаке, подвешенном у самого форштевня «Победителя Фафнира», поближе к исходящей от воды прохладе. А склонившееся над ним лицо принадлежало Свандис.

— Тебе снился сон? — тихо спросила она. — Я услышала, как ты хрипишь, будто в горле пересохло.

Шеф кивнул, испытывая несказанное облегчение. Он осторожно сел, чувствуя, что сорочка пропиталась холодным потом. Поблизости больше никого не было. Команда деликатно обходила его закуток около передней катапульты.

— О чем был сон? — прошептала Свандис, и Шеф почувствовал, как ее волосы коснулись его лица. — Расскажи.

Шеф беззвучно выбрался из гамака, встал лицом к лицу с нею, дочерью Ивара Бескостного, которого убил собственными руками. Он понял, что с каждым мгновением все сильнее ощущает ее женственность, словно никогда и не было этих долгих лет сожалений и бессилия.

— Я расскажу, — шепнул он с внезапной уверенностью, — и ты объяснишь мне этот сон. Но при этом я буду обнимать тебя.

Он нежно обнял Свандис, встретил сопротивление, но продолжал удерживать ее, пока она не ощутила выступившую у него испарину страха. Постепенно она оттаяла, обмякла и позволила увлечь себя вниз, на палубу.

— Я лежал на спине, — шептал он, — завернутый в саван. Я думал, что меня похоронили заживо. Я был в ужасе…

С этими словами Шеф медленно приподнял подол ее платья, притянул ее теплые бедра к своему окоченевшему телу. Она словно почувствовала, как он нуждается в утешении, стала помогать ему, прижиматься. Он задрал платье выше, белое платье жрицы, опоясанное низками ягод рябины, потом еще выше, и продолжал шептать.

Со всех сторон к горе Пигпуньент стекались подкрепления. Озабоченный и раздраженный император распределял прибывших либо на усиление дозорных постов, образующих все новые и новые внешние кольца охраны среди колючих кустарников и ущелий, либо в быстро растущий отряд людей с кирками, которые камень за камнем разбирали башни и стены крепости еретиков.

За сотни миль южнее наварх Георгиос и полководец Агилульф в недоумении смотрели друг на друга, получив приказ повернуть назад, оставить в покое арабов, прекратить поиски исчезнувшего флота северян, немедленно вернуть всех, до последнего корабля и до последнего человека.

Еще немного к югу сам халиф, впервые за долгие годы лично выйдя на поле брани для служения пророку, вел на врага самую большую армию, которую Кордова собирала с тех пор, как воинство ислама пыталось покорить Францию и прилегающие земли, но было отброшено королем Карлом, которого франки прозвали Мартель, Молот.