Грей смотрел на бумагу с ужасом. Он понимал, что полковник мог пустить ее по инстанциям или придержать. А мог и уничтожить.
Грей понимал, что проиграл. Проиграл. Он пытался что-то сказать, но так велика была его мука, что говорить он не мог. Он только кивнул и услышал слова Смедли-Тейлора:
– Хорошо, можете считать, что ваше капитанское звание утверждено. Я уверен, моя рекомендация и рекомендация полковника Сэмсона будут играть важную роль в представлении вас к постоянному званию после войны.
Грей едва помнил, как вышел из комнаты, направился в тюремную хижину, отпустил дежурного полицейского. Его не взволновало, что полицейский смотрит на него как на сумасшедшего. Потом он остался в хижине один. Закрыв дверь, он сел на край койки в камере, и его горе прорвалось наружу – он заплакал.
Он проиграл.
Разорван на куски.
Руки и лицо его были мокрыми от слез. Душа, охваченная ужасом, раскачивалась на краю неведомого, потом рухнула в вечность…
Когда Грей очнулся, он лежал на носилках, которые несли двое полицейских. Впереди ковылял доктор Кеннеди. Грей понимал, что умирает, но его это не волновало. Потом он увидел Кинга, стоящего у тропинки и смотрящего на него сверху вниз.
Грей заметил аккуратно начищенные ботинки, отутюженную складку брюк, сигарету «Куа» фабричного производства, выражение сытого сочувствия на лице. И он вспомнил, что у него есть дела. Он не может умирать. Пока нет. Пока существует хорошо отутюженный, начищенный и сытый Кинг. Не сейчас, когда скоро нужно будет закончить дело с бриллиантом. Ей-богу, нет!
– Эта партия будет последней, – говорил полковник Смедли-Тейлор. – Мы не должны пропустить представление.
– Не могу дождаться момента, когда насмотрюсь на Шона, – сказал Джонс, тасуя карты. – Две бубны! – Он с самодовольным видом открыл карты.
– Вам чертовски везет! – резко отозвался Селларс. – Две пики.
– Пас.
– Не всегда вам чертовски везет, партнер, – поддел Смедли-Тейлор с тонкой улыбкой. Его неподвижные глаза посмотрели на Джонса. – Сегодня вы вели себя довольно глупо.
– Просто получилось неудачно.
– Неудача не прощается, – заметил Смедли-Тейлор, изучая свои карты. – Вам следовало бы следить за собой. Вы проявили некомпетентность, когда не сдержались.
– Я же сказал, что виноват. Неужели вы думаете, я не понимаю, как глупо это было? Подобное не повторится. Никогда. Чертовски неприятно паниковать.
– Две без козырей. – Смедли-Тейлор улыбнулся Селларсу. – Это составит роббер, партнер. – Потом снова обратился к Джонсу: – Я рекомендовал Сэмсона, он заменит вас на посту, вам нужен «отдых». Это собьет Грея со следа. Да, и сержант Донован будет сержантом-интендантом Сэмсона. – Он усмехнулся. – Жаль, что придется изменить систему, но это не важно. Нам надо быть уверенными в том, что Грей будет занят в те дни, когда будут пущены в ход поддельные гири. – Он снова посмотрел на Селларса. – Это будет ваша забота.
– Очень хорошо.
– А кстати, я приговорил Марлоу к лишению денежного довольствия на месяц. Он ведь в одной из ваших хижин, так?
– Да, – сказал Селларс.
– Я был мягок с ним, потому что он хороший человек, из хорошей семьи. Не то что этот Грей. Бог мой, какая наглость надеяться, что я буду ходатайствовать о присвоении ему постоянного звания! Нам не нужны такие отбросы в регулярной армии. Бог мой, никогда! Он получит постоянное звание только через мой труп.
– Совершенно согласен, – кивнул Селларс. – Но Марлоу вы должны были лишить довольствия на три месяца. Он может себе это позволить. Этот чертов американец держит в кулаке весь лагерь.
– Пока… – проворчал Смедли-Тейлор и снова стал изучать свои карты.
– У вас есть что-нибудь на него? – спросил Джонс осторожно, потом добавил: – Три бубны.
– Черт вас возьми! – воскликнул Селларс. – Четыре пики.
– Пас.
– Шесть пик, – предложил Смедли-Тейлор.
– У вас действительно есть что-то на американца? – снова спросил Джонс.
На лице полковника Смедли-Тейлора не отразилось ничего. Он знал о кольце с бриллиантом и слышал, что сделка была заключена и что кольцо скоро сменит владельца. А когда деньги попадут в лагерь… есть план… хороший, надежный, тайный план… как получить деньги. Поэтому он только хмыкнул, улыбнулся своей тонкой улыбкой и небрежно обронил:
– Если у меня и есть что-то, я, конечно, не скажу вам об этом. Вы не из тех, кому можно доверять.
Когда улыбнулся Смедли-Тейлор, остальные тоже улыбнулись, с облегчением.
Питер Марлоу и Ларкин присоединились к потоку людей, входящих в открытый театр.
Свет на сцене уже был включен, луна освещала панораму лагеря. Театр мог вместить две тысячи зрителей. Сиденья, которые веером расходились от сцены, представляли собой доски, прибитые к пням кокосовых пальм. Любой спектакль повторялся пять раз, чтобы каждый человек в лагере мог хотя бы раз увидеть его. Места распределялись по жребию и всегда пользовались большим спросом.
Театр был почти заполнен, не считая первых рядов, где впереди рядового состава обычно сидели офицеры, которые приходили позже. Только американцы не соблюдали этого правила.
