Король Леброн. Первый в истории НБА полностью

Жизнь на диване Ривзов длилась недолго. Не потому что она не нравилась Леброну – его подкрепляла даже та домашняя атмосфера и то чувство семьи, исходящее от соседей. Нет, все закончилось потому, что Глория не могла больше платить за старый дом на Оверлук-Плейс. Это были уже руины без отопления, разваливающиеся и годные только на снос. Глории и Леброну пришлось его покинуть. Они начали лихорадочно переезжать, прыгая с одного места на другое, благодарные всем, кто мог предложить им кров хотя бы на одну ночь. Диван, матрац на полу, ванная, холодный суп, кусок хлеба. Не всегда эти места были безопасными.

«Я в детстве видел все: наркотики, убийства. Безумие. Но моя мать ограждала меня от этого – на столе всегда было что поесть, и всегда была одежда на плечах».

За один только год Леброн и Глория жили в шести разных местах. Однажды их даже выгнали из здания, где они устроились: дом вот-вот собирались сносить. Вместе с кроватями Леброн постоянно менял и школы; он пытался не растерять желание улыбаться, играть, но его детство прошло в тягостном осознании, насколько жизнь может быть жестокой с тем, кого общество поставило в безвыходное положение.

Когда Леброну было семь лет, он лишился одного из немногих мужчин в своем окружении детских лет – Эдди Джексона. Он был промоутером, и с тех пор, как Леброну исполнилось два года, Эдди и Глория постоянно встречались и расходились, но, пусть и временами, он все же был наиболее близок к тому, чтобы зваться отцом, которого у Леброна никогда не было. Однако и у Джексона не было иммунитета от черного порока черной части акронского общества – проблем с законом. В 1991-м его обвинили в перевозке кокаина и приговорили к трем годам тюрьмы. Теперь у Леброна осталась только Глория, уже окончательно ставшая женщиной, вынужденная взрослеть еще быстрее, чем раньше. То есть делать именно то, чего она не желала своему Леброну. Но хотя она и пыталась как могла оберегать Леброна от влияния окружающего его мира, трудно было дать ему стабильность, которая ему была нужна, если нет дома и приходится постоянно менять обстановку. Если не знаешь, где заснешь сегодня ночью, сможешь ли накормить его по-человечески. А ребенку, росшему без отца, едва помнящему бабушку и прабабушку, было трудно мириться с постоянным отсутствием матери.

«Каждый день я просыпался, зная, что будет борьба. Нас было только двое – я и моя мать, и каждый день я надеялся, что она останется; я знал, что она делает все возможное, чтобы заботиться обо мне, но я хотел только одного – чтобы она была дома. Со мной».

Ночи в ожидании Глории, в попытках не заснуть, чтобы почувствовать ее объятия перед тем, как окончательно слипнутся глаза, стали мучительной привычкой.

«Мы жили в многоквартирных домах, и каждую ночь я слышал полицейские сирены, пистолетные выстрелы. То, что ребенок не должен слышать никогда. Когда ты слышишь это, а твоей матери нет дома, ты беспокоишься – не по ней ли звучат эти сирены? Не в нее ли стреляют? Когда ее не было, я не спал, слушал эти шумы, эти звуки. И надеялся, молился, что она не там, где все это происходит».

Они жили на пособие по безработице, и постоянная смена жилья и друзей означала также постоянный чад вечеринок, длившихся до утра, вовлеченность в развратный и беспорядочный образ жизни. Леброну пришлось быстро научиться присматривать за собой самому. В четвертом классе он пропустил сто из ста шестидесяти двух дней школы. Трудно чему-то научиться или понять, насколько важна школа, если ты постоянно ее пропускаешь, если одноклассники постоянно меняются, если твой приоритет – выживание. По утрам он нередко должен был собираться самостоятельно, потому что мамы не было, когда он просыпался, и должен был заботиться о том, чтобы получить еду по государственным талонам на бесплатное питание, которые она ему оставляла. Ощущение, что его будущее всем совершенно безразлично, становилось у Леброна все более сильным.