Вечером, когда Матиуш стоял возле канцелярии, ожидая порки, проходивший мимо заключенный незаметно протянул ему засохшую веточку. Долго разглядывал ее Матиуш, пока догадался, что это клевер. Узники жалели Матиуша и отдавали ему все, что у них было самого дорогого.
Из канцелярии доносились крики избиваемых.
Наконец подошла очередь Матиуша.
– Иди сюда, сукин сын! – грозно заорал надзиратель и, схватив одной рукой Матиуша за шиворот, приподнял его над землей, а в другой сжимал ременную плетку. Но, захлопнув дверь, тихо сказал: – Когда я скажу «кричи», ты ори во всю глотку: «Ой, больно!» Понял? Я бить тебя не буду. Только смотри не выдавай меня. Ну, живо снимай куртку! А теперь кричи!
– Ой, больно! – заорал Матиуш.
А надзиратель – хлоп плетью по скамье.
– Как тебя зовут, бедняга? – и опять хлоп по скамье.
– Ой, больно! – кричит Матиуш. – Меня зовут Матиушем! Ой, больно, больно!..
Надзиратель стукнет плетью по лавке, окунет кисть в красную краску и мазнет Матиуша по спине.
– Хватит, больше не кричи, будто у тебя сил нет. А потом притворись, что потерял сознание. Тебе повезло – начальника тюрьмы сегодня нет, а то бы этот номер не прошел. Ну, теперь молчок, закрой глаза.
Он взял Матиуша на руки и отнес в камеру-одиночку. А на ночь приставил к нему вместо сиделки заключенного.
– А здесь кто? – спросил во время вечернего обхода начальник тюрьмы.
– Тот маленький заключенный.
– Почему он не один?
– Сознание потерял, когда я его бил.
– А ну покажи.
Приподняли куртку и при тусклом свете фонаря увидели исполосованную спину.
– Ничего, привыкнет. Кандалы можешь с него снять, никуда он не денется! – Начальник тюрьмы зловеще засмеялся и вышел.
– Эй, малый, не притворяйся! Я знаю, тебе не больно, – сказал Матиушу сосед по камере.
– Ой, больно! – застонал Матиуш. Он боялся подвоха.
– Не дури, я ведь знаю, что тебе спину размалевали красной краской. Надзиратель велел тебе молчать, чтобы начальник тюрьмы не пронюхал. Если делать все, что они велят, тут и года не протянешь. Вот мы разные хитрости и изобретаем. Для слабосильных и больных у нас корзины полегче, а вместо плетей – красная краска. Но мы по голосу узнаем, кто от боли кричит, а кто – для вида. Поживешь тут – тоже много чего узнаешь. А за что тебя посадили в тюрьму?
– За страшное преступление. Я хотел дать детям свободу, и из-за этого погибло много народу.
– Сколько? Трое, четверо?
– Больше тысячи.
– Да, сынок, в жизни так часто бывает. Человек хочет одно, а выходит другое. И я когда-то был маленьким мальчиком, ходил в школу, с товарищами играл, а по вечерам отец, возвращаясь с работы, приносил мне конфеты. В оковах не рождается никто. В цепи человек человека заковывает.
И зазвенел цепью, словно в подтверждение своих слов.
«Как странно он это сказал. И Печальный король говорил что-то похожее», – подумал Матиуш, засыпая.
Матиуш – мальчик очень любознательный. «Не беда, что плохо, зато узнаю и увижу что-то новое», – утешал он себя в любой передряге. И хотя тюрьма была страшная, неделя пролетела незаметно. Надзиратель по-прежнему орал на него «Сукин сын!», размахивал плетью, но ни разу не ударил. Ходить без кандалов одно наслаждение, и Матиушу даже немного стыдно, что для него сделали исключение. И арестанты уже не кажутся такими свирепыми. Выругается кто-нибудь, его тут же пристыдят: «Заткнись, чего при ребенке ругаешься как извозчик!» Они лепили для Матиуша из хлебного мякиша разные игрушки.
А делается это так. Хлеб хорошенько разжевывается, чтобы не было комочков, а потом лепи что угодно. Чаще всего заключенные лепили цветы. А Матиуш взамен отдавал им по воскресеньям папиросы. И все тайком, без единого слова, но Матиуш чувствовал: они его полюбили.
«Бедняги, – думал Матиуш, – живут хуже дикарей».
И дерутся как-то странно: сцепятся, разобьют друг другу физиономию в кровь, но все это беззлобно: словно от тоски и безделья.
– От судьбы никуда не денешься, – однажды услышал Матиуш и, лежа на нарах, долго думал, что такое судьба.
Через неделю Матиуша перевели в камеру с печкой. Ее, правда, никогда не топили, но все-таки, когда в углу есть печка, есть надежда, вдруг затопят? Некоторые заключенные каждый день воровали по уголечку, а когда наберется горстка – иногда на это уходило месяца два, – растапливали печь. Спички выдавали по воскресеньям: семь спичек и десять папирос.
В воскресенье разрешалось двадцать минут разговаривать. Чаще всего разговор вертелся вокруг заветной кружки кофе.
– Говорят, в этом году по три куска сахара дадут.
– Я это уже десять лет слышу. Может, нам и положено по три куска, да они, черти, сами его лопают.
– Ты чего чертыхаешься в воскресенье?
– Забыл.
– То-то, черт тебя побери.
И все в таком роде.
Между тем начальник тюрьмы уехал на неделю по делам в столицу. И хотя как будто ничего не изменилось, все с облегчением вздохнули.
– Начальник уехал! Начальник уехал! – радостно перешептывались заключенные.
