Что за глупое создание! Помощи от такого ждать уж точно не стоило. Разведчица царапала стену и изо всех сил дёргала себя за язык, но всё напрасно – он крепко прилип ко льду.
– Хфф ммму! – испуганно закричала Разведчица и закатила глаза. Путник не мог понять, что говорит его сестра, но всё происходящее явно ей не нравилось, это уж точно! Так что медвежонок решил рискнуть и всем своим весом навалился на ледяную глыбу, но сполз по ней и шлёпнулся на задницу.
– Аааа!
Крик медвежонка был до того пронзительным, что он сумел даже разбудить Лиду. Она приоткрыла глаза, щурясь и моргая, посмотрела на свет, попыталась понять, что произошло. Малыши были при ней, значит, ничего страшного не случилось. Вот и хорошо, потому что медведица была очень даже не против поспать ещё. Ей надо было хорошенько выспаться – после долгой зимы у неё осталось так мало сил…
– Мм-мм! – отчаянно запищала Разведчица, дёргая свой язык.
Лида медленно, с трудом стала вставать. Её ноги затекли, потому что она целых шесть месяцев провела без движения. Поднявшись наконец, она как следует встряхнулась, что тоже далось ей очень тяжело, подбежала к дочери, наклонила голову как можно ближе к мордочке Разведчицы и поняла, что произошло. Большим, грубым и самое главное, тёплым языком она водила и водила по ледяной глыбе, дышала и дышала паром, пока не растопила маленькую дырочку. Разведчица наконец-то смогла оторвать язык и быстро закрыть рот. Она тихонько заскулила от боли, по-прежнему не чувствуя кончика языка.
Лида посмотрела на своего сына Путника, который сидел на заднице и тихонько поскуливал, вновь перевела взгляд на дочь, растиравшую мордочку обеими лапами, чтобы отогреть язык. Значит, вот они какие, её дети. Медведица тяжело вздохнула.
Ей предстояло очень много работы…
– Хм, – пробормотала Лида, повернувшись к ледяной стене. – Пришло время весны.
И могучим ударом лапы разбила стену на тысячу осколков. За ней лежал сверкающий, блестящий, капающий бесконечно-белый и кое-где зелёный –
Никто и ничто не должно было его разбудить. Ни падающие сосульки, ни взволнованные крики птиц, ни шум первых весенних ручейков, которые, бурля, пенясь и пузырясь, торопливо искали самый короткий путь вниз по долине. Гризли с точностью до полградуса по Цельсию чувствовал, когда температура снаружи станет достаточно высокой, чтобы он мог выйти из спячки. Он знал это благодаря своему чуткому носу.
Запахи были его посланниками. Они приносили ему вести со всей округи. Они рисовали в его воображении пейзажи, горные и морские, пусть даже до моря было больше суток пути. Ветер услужливо приносил все эти запахи прямо в берлогу, спрятанную среди горных пиков, просторную тёплую берлогу, где спал могучий старый медведь. Они рассказывали великану о сосновых шишках, благоухающих смолой и хвоей даже из-под земли, куда их старательно зарыли деловитые хлопотуньи-белки. Они рассказывали о высоких деревьях, растущих под тёплым солнцем и благоухающих так сильно, что из хвои получаются превосходные эфирные масла. Они рассказывали о глубоко запрятанных корнях кустарников и о первых почках, которые начали распускаться на полпути к долине. И о буйволиных ягодах, малине и доннике, покрытых сияющими капельками. И даже о далёком-далёком океане, еле слышно нашёптывающем обещания поделиться рыбой, вкусной, свежей рыбой, без которой ни один крупный гризли не смог бы накопить достаточно жира, чтобы пережить зиму.
Тактика старого великана была не такой, как у других ему подобных: в отличие от них, он всегда строил себе берлогу как можно выше. Среди горных пиков быстрее холодало, так что, как только водопады перестали делиться с ним лососем, он сразу же улёгся спать. А поскольку теплело тут тоже позже, он мог спать дольше. Ну а куда ему было торопиться и, самое главное, к чему? Когда он просыпался и спускался в долину, природа давно уже успевала сменить гнев на милость и предоставить к его услугам самый роскошный стол, так что он, не теряя ни минуты, сразу же принимался за еду.
Это была уже двадцать седьмая его зима. Он был самым старым медведем в мире, пусть даже и не знал об этом. Тем более что если бы он и знал, ему было бы всё равно. Он знал так много, что начал забывать мелочи, не имевшие значения. Например, имя, которое дала ему мать.
Зато он сохранил в памяти её запах, и это воспоминание он порой выкапывал из глубин памяти, чтобы согреться им. Особенно когда был болен, или ранен, или его, как это порой случается даже с самыми суровыми гризли, мучила тоска. Да, её запах был важен. А имена – какое они имеют значение для тех, кого некому как бы то ни было называть?
