Сначала он пытался отбиваться и даже норовил достать и покалечить издевающихся над ним, хотя последнего у него так и не получалось. Вскоре, после того как несколько раз падал и пропускал жестокие пинки, мысли об ответных движениях уже не посещали; а потом Нартанг и вовсе перестал о чем-либо думать, кроме как о том, как понадежней закрыться от сыпавшихся отовсюду ударов. Цепи мешали двигаться и при рывках причиняли дополнительную боль, хотя она и так уже стала постоянным ощущением.
– Хватит! – остановил увлекшихся избиением пленника слуг шейх.
Его люди покорно отступили в стороны.
Воин с трудом восстановил сбитое и сорванное на отрывистый и судорожный хрип дыхание, выплюнул кровь, заполнившую рот, хотя она еще ручьем лилась из сломанного носа, а потом упрямо поднялся на ноги, хотя, по сути, должен был остаться лежать, мечтая, чтобы его прекратили бить и оставили в покое.
– Ну что, пес, теперь понял, кто твой хозяин? – спокойно и безразлично, словно переспрашивал недослышанное, осведомился всадник пустыни.
– Подойди, я тебе на ушко шепну! – разбитыми губами прошепелявил Нартанг – при словах в углах рта пузырилась кровь, но он перестал обращать на нее внимание, даже уже не сплевывая – он с ненавистью и угрозой смотрел в желтые глаза своего «господина», призывая Удачу, чтобы он принял его вызов и подошел к нему поближе…
– Еще, – холодно приказал Зурам своим людям, он-то знал, что любое животное и человек рано или поздно ломаются от боли, просто для каждого этот предел различен. В душе он невольно поражался стойкости иноземца, но никак не разделял того уважения, которое выказал калиф. Пленник убил его коня, а значит не имел права оставаться жить на этом свете. Однако просто так отпускать его за порог смерти Зурам не собирался – он подарит ему много боли…
Слуги подступили к пленнику вновь. Но пока Нартанг держался на ногах, он не собирался покорно сносить побои, опять началась потасовка. Короткие цепи снова предали воина: отбив несколько ударов он опять упал, осыпаемый целым градом тумаков и пинков. Вскоре, после очередного пинка в голову, Нартанг провалился в забытье, вышел из которого только под вечер следующего дня, когда Зураму, видимо, надоело созерцать его недвижимое тело, и он приказал маленькому Альтабу окатить пленника ценной водой, правда, взятой из верблюжьей поилки. Воин закашлялся от потока мутной воды, хлынувшей в лицо, но все же пришел в себя, чего и добивался «хозяин».
– Ну, что, пес, теперь научился лаять, как надо?! – ухмыльнувшись, спросил Зурам, но пленник на этот раз вообще не удостоил его ответом, – Хм, наверное, еще не в себе, – недовольно нахмурившись, отошел прочь всадник.
Утром, избитого, заснувшего в калейдоскопе плавающих предметов и образов Нартанга разбудили голоса суетливых слуг и крики животных. Он с трудом открыл глаз и едва различил через оставшуюся для обозрения щелочку на опухшем лице, что творится вокруг. Других пленников не было рядом, видно покорных уже приставили к какой-то работе.
Он остался один – иноземный изгой, на которого даже не смотрели.
После жестокого «урока» Нартанга на некоторое время оставили в покое.
Перенесенные побои сделали его немного умней и сдержанней – он уже смог побороть в себе гнев и ненависть, когда Зурам снова решил проверить своего раба: на все колкие и издевательские слова воин никак не прореагировал, оставаясь изображать бессознательного, что и позволило ему понемногу начать снова восстанавливать здоровье. И его природа помогала ему в этом – словно живительный ручеек по засохшему обезвоженному руслу когда-то полноводной и могучей реки, стали возвращаться к нему силы. Днем Нартанг все так же еле шевелился, стараясь не выдавать свое улучшившееся самочувствие, но зато по ночам – не давал себе отдыха: придерживая цепи, чтобы не громыхали, он разминал и натруждал уже ставшие отвыкать от нагрузки мышцы, стараясь не обращать внимания на безумную боль, от которой порой мутнело перед глазами. Он вспоминал детские упражнения по удержанию одной и той же неудобной позы и снова и снова выполнял их. В своих ночных тренировках Нартанг словно уносился назад в счастливые времена детства в Данерате и невольно ухмылялся, когда ему приходилось ложиться на свое место, услышав какой-то подозрительный шорох: «Взрослый воин, выполняющие детские упражнения, взятый в плен, закованный в цепи, остриженный, избитый рабами…
Король Данерата… Мертвого Данерата… И чтобы вернуть себе хоть какое-то величие, нужно пройти еще столько унижений, и если не убьют на пути к задуманному, то это воистину будет удивительно…»
Как не старался Нартанг смирить себя, как не тренировался быть спокойным предыдущие дни, он все же оставался самим собой, а возвращающиеся силы, видимо, уже начали вытеснять из сознания сдержанность ради банальной и простой истины выживания.
