«Весна приходит за весной, а за ней в свой черед настает лето с его плодами. И только я остаюсь одинокой и бесплодной, как христианские девственницы, запертые за монастырскими стенами». Моргейна изо всех сил боролась со слезами — в последнее время они постоянно готовы были вырваться на волю — и все-таки одолела. За спиной у нее заходящее солнце заливало поля красноватым светом, но Моргейна не смотрела назад; здесь же все было серым и пустым. «Таким же серым и пустым, как я».
Когда Моргейна ступила из порог, одна из ее дам обратилась к ней:
— Госпожа моя, король вернулся и ждет вас в своих покоях.
— Да, я так и думала, — сказала Моргейна, отвечая скорее себе, чем даме. Головная боль тугим обручем охватила ее голову, и на миг Моргейна задохнулась, не в силах заставить себя войти во тьму замка, что всю прошедшую холодную зиму смыкалась вокруг нее, словно западня. Затем она строго велела себе перестать дурить, стиснула зубы и прошла в покои Уриенса; полураздетый король растянулся на каменном полу, а камердинер растирал ему спину.
— Опять ты себя изводишь, — сказала Моргейна, едва удержавшись, чтоб не добавить: «Ты ведь уже не юноша, чтобы так носиться по окрестностям».
Уриенс ездил в соседний город, разбирать тяжбу о каких-то спорных землях. Моргейна знала, что теперь королю хочется, чтобы она посидела рядом с ним и послушала новости, привезенные из поездки. Она уселась в свое кресло и принялась вполуха слушать Уриенса.
— Можешь идти, Берек, — сказал он слуге. — Моя леди сама принесет мне одежду.
Когда камердинер вышел, Уриенс попросил:
— Моргейна, ты не разотрешь мне ноги? У тебя получается лучше, чем у него.
— Конечно, разотру. Только тебе нужно будет пересесть в кресло.
Уриенс протянул руки, и Моргейна помогла ему подняться. Она поставила королю под ноги скамеечку, опустилась на колени и принялась растирать его худые, мозолистые стариковские ступни, и растирала до тех пор, пока кровь не прилила к коже и они не стали снова выглядеть живыми. Затем она достала флакончик и растерла искривленные пальцы Уриенса ароматическим маслом.
— Вели своим людям пошить тебе новые сапоги, — сказала Моргейна. — Старые, должно быть, треснули и натерли ногу — видишь, тут водянка?
— Но старые сапоги так хорошо сидят на ноге, а новые вечно жмут, пока их не разносишь, — возразил Уриенс.
— Делай, как тебе угодно, мой лорд, — сказала Моргейна.
— Нет-нет, ты, как всегда, права, — сказал король. — Завтра же велю дворецкому снять мерку.
Моргейна отложила флакон с ароматическим маслом и взяла старые, потерявшие форму мягкие сапоги. Она подумала: «Может, он понимает, что эти сапоги могут оказаться для него последними, и потому ему так не хочется с ними расставаться?» Моргейна не знала, что будет означать для нее смерть короля. Она не желала ему смерти — в конце концов, она не видела от него ничего, кроме добра. Моргейна надела Уриенсу на ноги удобные домашние туфли и встала, вытирая руки полотенцем.
— Ну что, тебе лучше, мой лорд?
— Спасибо, дорогая, все просто замечательно. Никто не ухаживает за мной так хорошо, как ты, — отозвался Уриенс. Моргейна вздохнула. Когда он обзаведется новыми сапогами, то наживет и новые неприятности; как он вполне справедливо предполагал, новые сапоги окажутся тесными и будут натирать ноги точно так же, как и нынешние. Возможно, Уриенсу стоило бы отказаться от поездок и сидеть дома, но на это он не пойдет.
— Тебе следовало отправить Аваллоха разбираться с этим делом, — сказала она. — Ему надо учиться править своим народом.
Старший сын Уриенса был ровесником Моргейны. Он уже долго ждал возможности царствовать, а Уриенс, похоже, намеревался жить вечно.
— Конечно, конечно, — но если бы я не поехал, люди бы подумали, что король о них не заботится, — отозвался Уриенс. — Но, возможно, следующей зимой, когда дороги станут скверными, я так и сделаю…
— Хорошо бы, — сказала Моргейна. — Если у тебя снова появятся ознобыши, твои руки могут совсем отказать.
— Я ведь уже старик, — добродушно улыбнувшись, сказал Уриенс, — и с этим ничего не поделаешь. Как ты думаешь, будет у нас на ужин жареная свинина?
— Будет, — сообщила Моргейна. — И еще ранние вишни. Я позаботилась.
— Ты просто замечательная хозяйка, дорогая, — сказал Уриенс и взял жену под руку. Они вместе вышли из комнаты.
«Он считает, что это любезно — так говорить», — подумала Моргейна.
Все домашние Уриенса уже собрались на вечернюю трапезу: здесь был Аваллох, его жена Мелайна, их маленькие дети, Увейн, смуглый и долговязый, три его сводных брата и священник, их наставник. Ниже за длинным столом сидели рыцари и их дамы и старшие слуги. Когда Уриенс и Моргейна заняли свои места и Моргейна велела слугам нести ужин, младший ребенок Мелайны принялся капризничать.
— Бабушка! Я хочу к бабушке на колени! Хочу, чтоб бабушка меня кормила!
Мелайна — изящная темноволосая молодая женщина, находившаяся на позднем сроке беременности — нахмурилась и велела:
— Конн, успокойся сейчас же!
