— Но ты же не потеряла его. Он будет навещать тебя каждое воскресенье. Просто я отдаю его в коллеж.
— Теперь у меня больше ничего не осталось, — стонала она. — Ты лишил меня моего дела, завладел моим телом, отнял у меня ребёнка. А сейчас хочешь лишить меня жизни!
— Катрин, милая! Ты взволнована. Когда ты успокоишься, ты взглянешь на вещи более здраво. Неужели ты не хочешь, чтобы твой сын получил хорошее образование? Я обеспечу тебе пансион, достаточный для безбедной жизни.
— Нет! — кричала Катрин. — Нет, ты не сможешь вернуть всё, что у меня отнял! Я не хочу ни в чём быть тебе обязанной.
— Прошу тебя, Катрин, выслушай меня. Зайди завтра к нотариусу, и мы всё уладим, чтобы ты ни в чём не знала нужды.
— Уйди! Это всё, о чём я тебя прошу. Уйди!
Дюма вздохнул, попросил соседку присмотреть за Катрин и ушёл.
Мы не знаем, что произошло у нотариуса, нам даже неизвестно, была ли у него Катрин. Но вскоре дом в Пасси был продан в возмещение ипотеки, и Катрин вновь осталась одна в мансарде, зарабатывая на жизнь шитьём. Всё случилось так, словно ураган по имени Дюма подхватил её, поднял на воздух, а затихнув, опустил несчастную женщину на прежнее место.
Дюма, преследующий самые благие намерения, радовался тому, что обеспечил сыну приличное воспитание.
Действительно ли Дюма был шутом? Вся Франция смеялась над невероятными историями, которые он выдумывал ради собственного удовольствия.
Да, Дюма развлекал Францию, но какая участь ждала в итого всего этого его внебрачного сына?
Даже в глубокой старости Дюма-сын не мог без содрогания вспоминать о годах, проведённых в коллеже, и это заставляло его сразу менять тему разговора. Самый пространный намёк на это содержится в одном абзаце его письма Кювилье-Флёри, наставнику принцев из Орлеанской фамилии.
«Меня постоянно дразнили, — пишет он, — на меня сыпались оскорбления. Не проходило дня, чтобы я не ввязывался в одну или несколько драк, хотя неизменно оказывался побитым. Не было дня, когда моё тело не было бы в болезненных синяках. Я впал в отчаяние. Я перестал расти. Я был слабым, болезненным, меня не интересовали ни игры, ни учёба. Но тем не менее я не сдавался и ни слова не говорил об этом моим родителям. Моей матери это могло бы показаться упрёком. Мой отец усмотрел бы в моих жалобах признак слабости. Мне приходилось страдать молча и искать утешения в уверенности, что так не может продолжаться до самой моей смерти».
Чтобы понять приведённые слова и другие беглые намёки Дюма-сына на эти тягостные годы, давайте приглядимся к самому коллежу.
Представьте себе похожие на казармы трёхэтажные квадратные строения — когда-то они были отделаны белым искусственным мрамором, но с годами он облупился, — которые окаймляют двор, замощённый неровной брусчаткой. Посреди двора железная колонка в окружении луж стоячей, грязной воды. Здание могло бы сойти за тюрьму, но это был коллеж для мальчиков.
Директор Проспер-Парфэ Губо считал себя в некоем роде журналистом, потому что изредка пописывал статьи под псевдонимом Пьер Обри. Он также был в некотором роде драматургом и под псевдонимом Дино принимал участие в создании мелодрамы «Тридцать лет, или Жизнь игрока», на долю которой в девятнадцатом веке досталось больше всего аплодисментов. И ещё он подарил Дюма-отцу идею пьесы, которую тот превратил в «Ричарда Дарлингтона».
То, что Губо, несмотря на разнообразие своей деятельности, мог руководить школой, говорит в его пользу, если только мы не станем задаваться вопросом, как он ею руководил. Нам известно, что иногда, если сам Губо или кто-либо из его друзей-драматургов ставил пьесу, он приводил сто учеников своего коллежа в театр, чтобы они исполняли роль клаки. Учеников это приводило в восторг, и у всего Парижа создавалось впечатление о весёлой школе, где дети всесторонне развиваются под просвещённым директорством художника. Вероятно, такое впечатление создалось у Дюма-отца, и по сей причине он выбрал Губо в наставники собственному сыну.
Но походы в театр случались редко; самым характерным в этом заведении было обязательное мытье ног дважды в неделю. Как бы ни было холодно, двое самых сильных мальчиков качали воду из колонки, а все остальные ученики — за ними наблюдали старшие воспитанники, служившие инструкторами, — должны были, засучив брюки выше колен, подставлять босые ноги под струю ледяной воды; затем, хорошенько намылив их, ученикам приходилось ополаскивать ноги под той же ледяной струёй. Часто эти ножные омовения перерождались в потасовки.
