Возвращаясь к мосту и зябко кутаясь в шаль поверх липнущей к телу рубашки – полотенце-то забыла, – она увидела издалека пшенично-светлую голову Ксандера, тоже шедшего к замку, только со стороны донжона. С этим цветом густой копны волос и белой кожей, с которой уже исчез легкий летний загар, в ненавидимой им, наглухо застегнутой иберийской одежде он походил на черную свечу.
Она остановилась, чтобы подождать его у входа на мост, и, увидев ее, он с легкой улыбкой махнул приветственно рукой.
– Как завтрак? – поинтересовалась она, как только он подошел на расстояние, которое не понадобилось бы перекрикивать.
– Как и ожидалось, – кивнул он. – Минхеер ректор хотел уточнить, что у нас мирно, спокойно и больше никто не задумывает ничего ужасного.
– М-м. Как и тогда.
– Точно.
«Тогда» было через два дня после дуэли. Одили тогда казалось, что злосчастную драку обсуждает вся Академия, даже старшекурсники периодически о чем-то спорили, немедленно замолкая, когда их четверка проходила мимо, и провожали их взглядами. На их собственном курсе все было ничуть не лучше: пятерка недавних оппонентов Ксандера и Адриано старательно их избегала, где не могла избегать – игнорировала, впрочем, взаимно, а остальные судили и рядили в зависимости от той разновидности правды, которую им удалось узнать.
И едва не все шарахались от Беллы и нее, Одили: по смутным рассказам, долетевшим до ее ушей, выходило, что каждая из них была страшнее школьной мантикоры и могла такое, что… в общем, совершенно неописуемое могла. Масла в огонь подливало и то, что благородные идальго молчали, как устрицы, и только строили многозначительные рожи. Что с этим делать, она решительно не понимала, а посоветоваться было не с кем. Одиль легко могла предугадать, что любой взрослый скажет просто не обращать внимания и ждать, пока все само образуется, а если бы кто и решил вмешаться активно, поход к нему за советом был бы слишком близок к жалобе.
А спустя два дня Ксандеру сообщили, что на следующее утро его ждет к себе на завтрак ректор. За остаток дня они успели передумать все, от потенциального исключения до суровейших наказаний, какие только они смогли вообразить. Выручил их Адриано: посреди живописания местных узилищ для особо провинившихся (как он их себе представлял), он вдруг умолк, хлопнул себя по лбу и убежал невесть куда. Вернулся он спустя добрый час, когда они уже начали думать, не организовать ли поиск; вернулся довольный донельзя с очередным цветком за ухом и хорошими новостями.
Как оказалось, по словам «одной прелестной мадемуазель огневички», Ксандера ждало не наказание, а даже что-то вроде чести; во всяком случае, обычно ректор завтракал с учениками раз в неделю, выбирая из всех трех курсов одного, и обычно – за немалые заслуги, хотя какие именно, решал сам д’Эстаон. Эта привилегия была столь желанна, что, как выразился Адриано, сокурсники его пассии уже стали задумываться, не стоит ли вместо усиленных походов в библиотеку попросту устроить драку пограндиознее.
Однако, как рассказал потом Ксандер, о драке-то разговор и не шел, разве что очень косвенно. Говорили о мечтах и планах, об ответственности за них и обязанности их иметь, и каждый раз, когда Ксандеру казалось, что он понимает, к чему Сидро д’Эстаон клонит или на что намекает, как выходило совсем не то. И только под самый конец, уже провожая гостя к дверям, ректор обмолвился как будто неохотно, что Академия в мальчишеском конфликте разобралась, всех, кого надо, остерегла от глупостей и дальнейшей эскалации и вот его, Ксандера, предостерегает тоже. И все.
Или почти все.
Тем вечером Одиль возвращалась в Башню Воды поздно: профессор Мендиальдеа почему-то захотел устроить урок при свете звезд, на которые он бы смотрел, а она бы старалась угадать, на какую именно. Вышло не очень: звезды Одиль знала неплохо, но в ночном небе Пиренеев их было неимоверное количество, и в половине случаев, если не больше, она запуталась совершенно, так что старый баск только печально качал головой. Расстроенная неудачей, она побрела от учительского дома наугад, не разбирая дороги, когда вдруг услышала откуда-то из кустов приглушенные, словно из-под земли голоса.
Голоса говорили на голландском, который Одиль почти не знала, но одним из ее родных языков был немецкий, поэтому понять, о чем шла речь, она могла вполне. И доносились эти голоса не из кустов, конечно, а из надежно скрытой этими кустами двери, ведшей куда-то в подвал и покосившейся от сырости, благодаря чему плотно закрыть ее говорившие то ли не смогли, то ли решили, что и так вряд ли кто услышит, а учитывая безлюдье этого места, были далеко не так уж неправы.
– …она тебе друг! – вскрикнула неизвестная Одили девушка. – О нет, дорогая, она тебе не друг, и ты ей не друг, ты для нее вещь, мы все для них…
– Это неправда! – так же запальчиво возразила Катлина – ее узнать было немудрено. – Как ты можешь так говорить? Мы выросли вместе, она мне как сестра. Она никогда, никогда, слышишь, ничего мне не приказывала!
