Король Шломо хлопнул в ладоши, и слуги принесли спелые гранаты. Вместе со слугами появилась дочь Шломо Басемат и передала ему небольшой свиток пергамента. Король развернул его, прочёл, кивнул и вернул дочери. Он обратил внимание на взгляд гостя из Хацора вслед Басемат.
– Сколько лет твоей дочери? – спросил Ахимаац бен-Шулам, когда они остались одни.
– Десять. Через два года можешь свататься, – пошутил король Шломо.
Нафталиец покраснел.
– Такая честь! – прошептал он. Потом спросил: – Ты никогда не видел Киннерет?
Прежде, чем король ответил, слуга внёс большую миску с водой. Король Шломо и Ахимаац бен-Шулам посмотрели друг на друга и рассмеялись: оба были перемазаны гранатовым соком.
– Так ты бывал на Киннерете, мой господин?
– Да. С моей матерью Бат-Шевой. Когда мне было лет пять, мы ездили в Эйн-Гев. Я запомнил, как наш караван через перевал вошёл в узкую долину и как мы обрадовались, когда после бесцветных холмов вдоль всей дороги перед нами возникла огромная синяя чаша с каймой из розовых гор. Проводник сказал: «Вот он, Киннерет!» Весь наш караван благодарил Бога за то, что дал нам, потомкам Авраама, такую прекрасную землю. И за счастье увидеть Киннерет. Потом верблюды прошли к берегу, и, пока их развьючивали, я подобрался к воде, зачерпнул её рукой и осторожно отпил. И сейчас ещё помню вкус и запах той воды! Хотелось выпить Киннерет весь, чтобы он больше никому не достался. Я просил мою мать Бат-Шеву оставить меня на берегу. Помню, как дядя Оцем поднял меня на своего верблюда, и мы поехали вокруг Киннерета. Потом я часто приставал к нему: «Как же так, три реки вливаются в Киннерет, а он не переполняется?» – «Потому что из него вытекает Иордан». – «Хорошо, Иордан потом впадает в Солёное море, – не отставал я. – А оттуда не вытекает ни одна река. Почему же не переполняется Солёное море?» Но не только дядя Оцем, никто не мог мне ответить. Все говорили: «Так создал Бог».
Шломо замолчал и задумался. Ахимаац бен-Шулам кашлянул и прикрыл рот рукой.
– Ты можешь идти, – спохватился король. – Я пришлю за тобой, когда ты понадобишься.
Ахимаац бен-Шулам низко поклонился и вышел.
Шломо прикрыл глаза и увидел будущий Храм.
Ковчег Завета и все священные предметы уже стояли в нём. Уже были принесены жертвы, первосвященник Цадок и он, король Шломо, освятили помещения. Народ в торжественном молчании выслушал молитву своего короля.
«А что будет потом? – спрашивал себя Шломо. – Не станут ли люди бояться Храма? Скоро ли привыкнут приходить в него, в дом Бога, и – молиться?»
Кто-то тронул его за плечо.
– Шломо! – перед ним светилось улыбающееся лицо Наамы. – Где я тебя нашла, господин мой?
Он засмеялся.
– Мы условились пойти вечером принести жертву, чтобы роды были лёгкими и чтобы родился мальчик, – напомнила Наама.
Шломо поднялся.
– Идём!
Солнце только что село, и небо над Ивусейским холмом остывало. Сложенные из местных камней стены домов на террасах Города Давида, серебристо-лиловые на восходе, стали золотисто-коричневыми.
Омыв лицо и руки в неугомонном источнике Тихон, Шломо и Наама поднимались по тропе к себе в Город Давида. Одежды их были пропитаны дымом от горевшего на жертвеннике мяса и запахом цветов и трав, затопивших землю. На склоне над долиной Кидрон виднелось несколько пастушеских шалашей, сложенных из веток. Шломо и Наама остановились и вгляделись. «Вон тот – наш!» – подумали оба. Они переглянулись и засмеялись.
Присели на камни. Наама обняла мужа за плечи и, заглянув ему в лицо, попросила:
– Скажи, что ты будешь любить меня всегда, даже когда возьмёшь себе других жён.
– Всегда.
Оба знали, что так оно и будет.
Эдомскому принцу Ададу исполнилось двадцать семь лет, когда в Египет пришла весть о смерти короля Давида и следом за нею – об убийстве военачальника Иоава бен-Цруи, чьё имя наводило ужас на весь Кнаан. Адад спустился к Нилу. Он долго стоял, глядя на тусклую поверхность огромной реки, пока не осознал, что отныне и сам не будет бояться иврим, и эдомцев научит их не бояться.
Вечером Адад отправился с подарками к Первому придворному просить, чтобы тот устроил ему встречу с фараоном.
Принц Адад был смугл, худощав, строен и так хорош собой, что Первый придворный шутливо сравнил его с легендарным Иосифом – иври, покорившим Египет умом и красотой.
Принц Адад улыбнулся, хотя сравнение обидело его, потому что Иосиф принадлежал к народу, принесшему Эдому много горя.
