Услышав мой голос, она оступилась и упала. Проклиная себя, я зажег свет и попытался поднять ее на ноги. Она отшатнулась, застонав от боли, и тихо попросила позвать Бориса. Я отнес ее на диван и пошел за ним, но его не было в доме, а слуги уже легли. Смущенный и встревоженный я поспешил к Женевьеве. Она лежала там, где я ее оставил, и казалась очень бледной.
– Не могу найти ни Бориса, ни слуг, – сказал я.
– Знаю, – ответила она еле слышно, – Борис отправился на Эпт[6] вместе с мистером Скоттом. Я забыла, когда послала тебя за ним.
– В таком случае он не вернется до полудня, а ты… тебе больно? Ты испугалась и упала из-за меня? Какой же я дурак, но… я и сам тогда еще не проснулся.
– Борис думал, что ты ушел перед обедом. Пожалуйста, прости, что оставили тебя одного так надолго. – Я долго спал, – засмеялся я. – Да так крепко, что не понял, проснулся ли, увидев приближающуюся тень, и назвал твое имя. Ты музицировала? Должно быть, ты играла очень тихо.
Я солгал бы еще тысячу раз, лишь бы видеть отразившееся на ее лице облегчение.
Она мило улыбнулась и сказала спокойным голосом:
– Алек, я споткнулась о голову этого волка и, думаю, потянула лодыжку. Пожалуйста, позови Мари и иди домой.
Я сделал, как она велела, и оставил ее, едва в комнату вошла служанка.
Навестив их в полдень, я застал Бориса в беспокойстве блуждающим по кабинету.
– Женевьева только что уснула. Растяжение – ерунда, но почему у нее такой жар? Доктор не может этого объяснить. Или не хочет, – ворчал он.
– Женевьева больна? – спросил я.
– Пожалуй, что так – она бредила всю ночь напролет. Только представь: веселая маленькая Женевьева, беззаботная, словно птичка, говорит, что ее сердце разбито и она хочет умереть!
Теперь уже мое сердце на миг остановилось.
Борис прислонился к двери мастерской, глядя под ноги: руки засунуты в карманы, добрый, оживленный взгляд затуманился, новые морщины пролегли у губ, «где прежде смех лишь оставлял следы»[7]. Служанка должна была позвать его, едва Женевьева откроет глаза. Мы все ждали, и Борис становился все беспокойнее, бродил по мастерской, разминая в пальцах модельный воск и красную глину. Внезапно он направился в другую комнату.
– Приблизься и узри мою розовую чашу, полную смерти! – вскричал он.
– Разве это смерть? – спросил я, чтобы поднять ему настроение.
– Думаю, ты не готов назвать это жизнью, – ответил он.
Говоря так, Борис вытащил из аквариума отчаянно бьющуюся золотую рыбку:
– Отправим и эту следом… куда бы то ни было, – сказал он с лихорадочным возбуждением в голосе.
