В словах полковника фон Дитриха было презрение, и оно звучало тем громче, чем сильнее полковник пытался спрятать за ним страх. Он так и не решился задать вопрос, который произнёс перед смертью немецкий солдат Франц Фишер.
Карл не отвечал… не мог ответить… Губы обжигала горечь, горечь туманила взгляд… Он пытался вытравить из памяти только что услышанные слова, но они только глубже проникали в него…
Ворон рассмеялся — хрипло и простужено… Потом тяжело спрыгнул с дивана и побрёл к двери, волоча за собой мёртвое крыло…
Он не принёс домашнее задание и невнимательно слушал объяснения преподавателей. На трансфигурации даже не поднял палочки, чтобы произнести заклинание… Выданные ингредиенты для зелья так и остались лежать на столе… Все заклинания Невилла Лонгботтона сегодня попадали точно в цель, он даже не делал попытки уклониться… Он всё пытался понять мир, который открылся ему в словах Вильгельма фон Дитриха, — и не понимал!.. Он знал только, что этот мир реален. Возможно, реальнее, чем он сам… Светящийся Патронус, музыка Софи, рыбка-камешек Тапани Корхонена теперь казались наивным вымыслом, грустной, несбыточной сказкой…
Погружённый в такие мысли, Карл пришёл на предсказания. Монотонный голос Сивиллы Трелони, полумрак и приторный запах благовоний туманили разум и навевали тяжёлые, дымные сны… Так хотелось сдаться им, чтобы хотя бы на несколько мгновений избавиться от памяти…
Дым развеялся, и в просвете Карл увидел Софи, тянущую к нему руку, чтобы его магия стала её зрением. Он подошёл к ней и осторожно коснулся ладони… Софи улыбнулась… Но вдруг улыбка погасла, лицо исказилось… Она судорожно сжимала его пальцы, словно пытаясь и не смея отпустить его руку, а из слепых глаз текли кровавые слёзы…
Алое море высохло, и Карл оказался на пороге холодного, тёмного кабинета… Человек сидел за столом, положив перед собой руку… Карл тихо подошёл и накрыл своей ладонью чёрную змею на бледном запястье… Змея вздрогнула — и вдруг стала расплетать блестящие кольца, становясь всё больше и больше, покрывая предплечье, плечо, пока не добралась до сердца…
И тихий, глубокий голос произнёс:
Карл проснулся, дрожа и задыхаясь… Не спросив разрешения, он покинул класс, спустился с Башни и вдохнул морозный воздух…
Нет, нельзя!.. Ему так нельзя… Что бы ни случилось, что бы ни случилось, он должен верить в свою реальность… Пусть тот, другой мир реален, но он реален тоже!.. Реально это небо, это солнце, этот снег и этот ветер… Он должен принять другую реальность, но остаться собой… Его боль и горе никого не спасут, значит, ему нельзя быть болью и горем…
Яркое зимнее солнце поднялось над Запретным лесом и зажгло снег у него под ногами… И в утренней тишине ему вдруг почудился тихий, глубокий голос солнца. Оно будто говорило:
Облака заслонили солнце — и снова стало тихо…
Снег падал, падал, и наступившая зима казалось вечной. Долгими холодными вечерами мальчик вёл молчаливый разговор с вороном. Им обоим уже достаточно было только мыслей. Мальчик беззвучно задавал вопрос, и ворон также беззвучно отвечал. Вопросы были разными: о Дурмстранге, о Германии, о его прошлом и иногда — будущем.
Мальчик тоже рассказывал. Возвращаясь после встречи с Тёмным Лордом, он пускался в длинные рассуждения о том, что могло произойти, но полковника фон Дитриха мало интересовала грядущая война. «Я своё отвоевал», — холодно отвечал он.
Франц говорил, Вильгельм фон Дитрих любил войну. Даже сейчас крошечные бусинки глаз порой загорались хищным огнём — но огонь тут же гас. Он любил войну, но война забрала у него сына. Наверное, именно этого он и не смог простить Геллерту Гриндевальду. После пленения Геллерта он некоторое время разрабатывал план его спасения, но узника слишком тщательно охраняли… Потом начались проблемы с Альфредом, а потом… После смерти сына, уже будучи в образе ворона, он пару раз прилетал к окнам высокой тюрьмы. И, странное дело, ему показалось, Геллерт даже рад находится тут!.. Хотя, возможно, это было не так уж и странно. Здесь он был великим волшебником, пусть и потерпевшим поражение, там он стал бы никем…
