Ты знаешь, как свиреп может быть Альваро в гневе. Он обругал всё: высоту и толщину досок, расположение контрфорсов, размер ворот, число бойниц. Приказал полковнику снести этот карточный домик и построить что-то похожее на настоящий форт.
Когда этот разнос кончился, я поняла, что аделантадо чуть не падает в обморок.
Я отвела его в караулку и усадила. Ноги уложила на сундук. Он едва дышал. Даже руки стали вдвое толще.
Потом он попросил, чтобы его отвели на борт “капитаны”.
Когда мы шли обратно к берегу, никто не мог и подумать, что он нездоров. Шаг его был так же твёрд, лицо так же величаво, как всегда. Ему удавалось поддерживать иллюзию вплоть до самой каюты. Там он разом рухнул. И в этот час ещё отдыхает.
Мне тревожно, Петронилья. Боюсь, как бы вода из ног не поднялась в лёгкие.
Что же касается утренней встречи, никакого решения не принято: ни о частоколе, ни о чём другом. Когда мы садились в шлюпку, я видела, как отвратительный Мерино-Манрике плюнул нам вслед. И его люди тоже видели. Чаша полна. От него надобно избавляться».
В этот час, перед вечером, Менданья неподвижно лежал на койке, повернув голову к узенькому окошку. Он не мог отвести взгляда от струйки дыма над вулканом, по-прежнему тянувшейся над горизонтом.
Затем, отвернувшись от моря, он на несколько секунд залюбовался Исабель. В вечереющем свете её волосы падали одной пламенеющей массой, подобной расплавленному металлу. Исабель... Страсть всей его жизни...
Она сидела по-турецки на подушках помоста и делала вид, что читает. Выражения лица не было видно под опущенными ресницами. Но не только чёрные глаза и медные волосы волновали в ней. Ещё и нежная кожа. И аромат — запах, которым он никогда не мог надышаться вдоволь. Неужели ему придётся отказаться о всего этого? Изящная шея, локоны, струящиеся по выпуклому лбу...
Он разглядывал её, как будто смотрел в последний раз. Она это чувствовала и не двигалась — давала на себя полюбоваться.
Но потом он сказал совсем не то, что ей хотелось бы слышать:
— Если я умру... после моей смерти ты должна будешь принять командование.
Она вздрогнула и присела к нему.
— О чём ты, Альваро? Ты не умрёшь!
Он не уступал:
— Но, если всё-таки умру, командование должна принять ты. Положись на Кироса. Он знающий человек; только он сможет привести тебя обратно в Перу.
— Я не хочу возвращаться в Перу! Я хочу быть с тобой на Соломоновых островах!
— А есть ли вообще Соломоновы острова?
— Как ты можешь в этом сомневаться? Конечно, есть — и ты их найдёшь!
— Может, это мираж... или гнев Божий... наказание за все мои грехи...
Она взяла обеими руками его ладонь:
— Перестань так мучиться, Альваро, — ты ни в чём не виноват! Не твоя вина, что Лопе не умеет командовать. Не по твоей вине он позволил своим людям грабить его провиант, жечь его дрова и тратить его воду. И опять же не твоя вина, если он решил сбежать от нас и направил корабль прямо на извергающийся вулкан!
— Лопе повёл корабль к единственной в виду земле, чтобы найти воду. Любой ценой — воду! Вот чего он хотел, направляясь к вулкану. Больше ничего... Как я мог не подумать о нём, о «Санта-Исабель», погибшей теперь в пламени, и о ста восьмидесяти людях, попавших в эту огненную западню! Обо всех мужчинах, женщинах, детях, которых я мог бы спасти, дав несколько капель воды...
— А двести человек на этом судне? Ты думал о них! И правильно делал! Потому что ты отвечаешь за нас: за меня, за Марианну, за моих братьев, за Кироса, за падре Серпу, за викария Эспиносу — служителей Божьих, идущих на «капитане», и, во имя Господа всемогущего и короля Испании, за успех твоей конкисты. Ты отказал Лопе де Веге в воде, которая была нужна нам, чтобы нас сохранить.
— Я отвечаю и за других! За двух священников на «Санта-Исабель» и за все души на корабле Лопе де Веги.
— Пусть так, но ты тут ни при чём. Нет, Альваро, если хочешь знать, что я на самом деле думаю, это теперь ты не исполняешь своего долга. Ведь не «Санта-Исабель», а нам: людям на «Сан-Херонимо», фрегате и галиоте — грозит большая опасность. Если ты позволишь Мерино-Манрике продолжать то, что он так усердно начал...
— Ты всегда его ненавидела.
— И была права! Мерино-Манрике изменник. Но даже не о том речь. Делай что-нибудь, Альваро, защищай себя, защищай нас — и не будешь знать тех угрызений совести, что так тебя мучают. Все эти страсти — просто плод твоей нерешительности. По сегодняшней его наглости ты можешь судить, как далеко зашла катастрофа. Поднимается бунт. Ты должен устранить Мерино-Манрике. Да ты давно уже должен был на это решиться! Если оставишь этого человека во главе войска — мы погибли.
— Ты преувеличиваешь, Исабель. Да, конечно, колонисты огорчены, завидуют, злобятся, но ты преувеличиваешь.
— Ничего я не преувеличиваю! С ними нельзя больше сладить.
— Да это с тобой, Исабель, нельзя сладить! Вся в ярости...
— Да, я в ярости. Ты не делаешь того, что должен, а я ярюсь. Убери Мерино-Манрике — и всё будет хорошо.
— Убери? Да ты убить его предлагаешь!
— Казнить. А если этого не сделать, он перебьёт всех нас.
— Не думаю я, что у полковника такие намерения.
