Герцог слушал Генриха с такой радостью, что всякое напряжение исчезло с его лица.
— И вы думаете, — спросил он, — что такой образ действий осуществим и избавит нас от тех бедствий, которые вы предсказываете?
— Да, таково мое мнение, — ответил Генрих. — Гугеноты любят вас. Ваши скромные манеры, ваше высокое и в то же время внушающее участие положение, наконец, ваше всегдашнее благоволение к приверженцам протестантской веры побудят их служить вам.
— Но в протестантской партии раскол, — сказал герцог. — Будут ли за меня ваши сторонники?
— Я берусь уговорить их благодаря двум обстоятельствам.
— Каким же?
— Во-первых, благодаря доверию их вождей ко мне; во-вторых, благодаря их страху за свою участь, так как ваше величество, зная их имена…
— Но кто же мне скажет их имена?
— Я, святая пятница!
— И вы это сделаете?
— Послушайте, Франсуа, я уже сказал вам, что из всего здешнего двора я не люблю никого, кроме вас; происходит это, несомненно, оттого, что вас преследуют так же, как и меня; да и моя жена никого так не любит, как вас…
Франсуа покраснел от удовольствия.
— Поверьте, брат мой, — продолжал Генрих, — возьмите это дело в свои руки и царствуйте в Наварре. И если вы обеспечите мне место за вашим столом и хороший лес для охоты, я почту себя счастливым.
— Царствовать в Наварре! — сказал герцог. — Но если… герцог Анжуйский будет провозглашен польским королем, да? Я за вас договариваю вашу мысль.
Франсуа с некоторым страхом посмотрел на Генриха.
— Так слушайте, Франсуа! — продолжал Генрих. — Поскольку от вас ничто не скрыто, я выскажу свои соображения на эту тему: предположим, герцог Анжуйский становится королем Польским, а в это время наш брат Карл — от чего храни его Бог! — умирает, то ведь от По до Парижа двести лье, тогда как от Варшавы до Парижа — четыреста: следовательно, вы будете здесь и наследуете Карлу, когда король Польский только еще узнает, что французский престол свободен. После этого, Франсуа, если вы будете довольны мной, вы мне вернете Наваррское королевство, которое будет лишь зубцом в вашей короне; и только при этом условии я его приму. Худшее, что может с вами быть, — это остаться королем в Наварре и сделаться там родоначальником новой династии, продолжая жить по-семейному со мной и с моей семьей. А кто вы здесь? Несчастный, преследуемый принц, жалкий третий сын, раб двух старших, которого по любой прихоти могут засадить в Бастилию.
— Да-да, — ответил Франсуа, — я это чувствую так же хорошо, как плохо понимаю, почему вы сами отказываетесь от этого плана и предлагаете его мне. Неужели у вас ничего не бьется здесь?
И герцог Алансонский прижал руку к груди Генриха.
— Бывают ноши не в подъем, — ответил, улыбаясь, Генрих, — а этот груз я даже не стану пытаться поднимать. Я так боюсь самого усилия, что у меня пропадает всякое желание завладеть грузом.
— Итак, Генрих, вы действительно отказываетесь?
— Я сказал это де Муи и повторяю вам.
— Но в таких делах, мой милый брат, не только говорят, а доказывают делом.
Генрих вздохнул свободно, как борец, почувствовавший, что противник начинает поддаваться.
— Я это и докажу сегодня же, — ответил он. — В девять часов вечера и список вождей, и план их действий будут у вас. Акт о моем отречении я уже вручил де Муи.
Франсуа взял руку Генриха и с чувством пожал ее обеими руками.
В эту минуту к герцогу Алансонскому вошла Екатерина, и, как обычно, без доклада.
— Вместе! Как два любящих брата! — улыбаясь, сказала королева-мать.
— Надеюсь! — ответил Генрих с полным самообладанием, тогда как герцог Алансонский побледнел от страха.
Затем Генрих отошел на несколько шагов, чтобы дать Екатерине возможность поговорить с сыном не стесняясь.
Королева-мать вынула из своей сумочки дорогую, превосходно сделанную застежку.
— Эта вещица изготовлена во Флоренции, — сказала Екатерина сыну, — я дарю вам ее, чтобы носить на поясе и пристегивать к ней шпагу. — Затем шепотом прибавила: — Если сегодня вечером вы услышите шум в комнате вашего зятя Генриха, не выходите.
Франсуа сжал руку матери:
— Не разрешите ли показать ему застежку, которую вы мне подарили?
— Можете сделать еще лучше: подарите от вас и от меня, потому что я заказала для него такую же.
— Слышите, Генрих, — сказал Франсуа, — моя милая матушка принесла мне эту драгоценную вещичку и делает ее еще драгоценнее, разрешая подарить вам.
Генрих пришел в восторг от красоты застежки и рассыпался в благодарностях. Когда его излияния иссякли, Екатерина сказала сыну:
— Я чувствую себя немного нездоровой и пойду лягу; брат ваш Карл очень устал после охоты и тоже ляжет спать. Поэтому сегодня вечером семейного ужина не будет, а всем подадут ужин в комнаты. Ах, Генрих! Я и забыла похвалить вас за ваше мужество и ловкость: вы спасли жизнь вашему королю и брату! Вы будете вознаграждены за это.
— Ваше величество, я уже вознагражден! — ответил с поклоном Генрих.
— Сознанием исполненного долга? — молвила Екатерина. — Этого недостаточно; будьте уверены, что мы с Карлом не останемся в долгу и что-нибудь придумаем!
