Она назвала меня именем, которое мне нравилось, так что я мигом повиновалась.
Я подтащила большую тыкву к мами, и она перестала прижимать повязки к ранам миссис Бен. Ма поднесла руки к глазам старухи, словно защищая их от света.
Я замерла рядом, глядя, как выражение лица матери меняется с гневного на какое-то другое, на безразличное.
– Ты из Келлсов, соседей Кирвана, один из его
– Да, – не колеблясь ответил мужчина, который понимал ирландско-креольский говор мами, – один из детей Келлса, единственный сын.
– Не уходи. Ты еще не закончил. Ее нужно отнести на землю Келлсов. Мистеру Бену нужно знать.
– Мистер Бен умер. Сосед донес, что старик знает имя главаря мятежников. Они выстрелили бедняге в грудь, когда тот отказался его выдавать.
– Нет… – Мои глаза снова налились слезами. – Он тоже был хороший!
– Долли, дай Келлсу воды, потом ступай в свою комнату и побудь с Китти. Присмотри за ней. И сиди там.
Высокий мистер Келлс склонился над миссис Бен, надавливая ей на щеки.
Мами перехватила его руку.
– Хватит, мальчик. Это уже посмертная маска. Иди, Долли!
Я послушалась. Мне хотелось оказаться подальше. Всю свою храбрость я потратила, выбираясь из окна. И все зря. Печаль на лицах мистера Келлса и мами говорила об этом.
На пороге своей комнаты я повернулась последний раз посмотреть на миссис Бен. Ее застывшие глаза, красные слезы я никогда не забуду.
– Позвольте мне за нее помолиться. – Келлс сомкнул веки.
Я надеялась, он представляет миссис Бен улыбающейся, какой я видела ее неделю назад, когда тайком выбралась навестить старушку.
– Прости. Прости, мами.
Никто не услышал моей тихой мольбы, не поднял взгляда. Они плакали.
Я поспешила к себе в комнату и крепко обняла сестру, та звонко засопела, будто ласточка.
Я плакала так долго, что перестала видеть звезды. Я пригласила смерть расправить в нашей хижине крылья, будто бабочку или мотылька. И теперь не знала, как ее прогнать.
Неделя ползла, будто жук-одноножка, медленно и мучительно. Все оставшиеся на плантации мужчины хоронили своих мертвецов или обрабатывали выжженные поля. Я выкапывала овощи на затоптанном огороде мами и переворачивала вилами черную почву в поисках ямса.
Лучше ли обстояли дела у Келлсов?
Долговязого мужчину по имени Козевельд после той ночи я больше не видела.
Ту-у-у, ту-у-у… Мистер Теллер, один из надсмотрщиков па, снова подудел в раковину.
– Закончим завтра, ребята! – Мордастый громила с огненно-рыжими волосами подбоченился, выставив пистолет. – Возвращайтесь к своим наделам, займитесь собственными хижинами. Утром снова приступим.
Но дом па был еще не готов.
Я мазнула рукой по стене хижины, грубая штукатурка обожгла пальцы. Им нужно восстановить крышу. Дом па – большая сова с огромными глазами-окнами, ставнями-перьями, длинными тонкими ногами-подпорками, что уберегают от паводков, – стоял пустым, будто на него обрушился очередной ураган.
Зачем па сюда возвращаться?
Мистер Теллер, положив руку на пистолет, смотрел, как мужчины уходят.
– А плантаторам все бы только бездельничать, – пробормотал он.
От злости мой голодный живот разболелся сильнее. Полежать бы на подстилке, да стоило закрыть глаза – как я видела миссис Бен. В брюхе заурчало. Найти удалось всего два клубня ямса. Два!
Кто-то собрал еду, которую вырастила мами.
В хижину я вошла со склоненной головой и пробралась мимо мами к себе. Там улеглась и принялась смотреть в окно на дом-сову, надеясь увидеть сияние звезд.
Младшая сестренка кашляла. Звук был сухим и царапающим.
Может, дать ей воды? Питья едва хватит до утра. Вряд ли мами позволит отойти от хижины, даже чтобы просто наполнить калебасы в источнике. Тонкие косички упали мне на лицо. Я хотела их поправить, спрятать под своим любимым красным льняным шарфом.
Красный не подходит для раскаяния.
Надо загладить вину. Печальнее, чем свист одинокой иволги, я вошла в большую комнату. Мами пела Китти, сидя на полу, совсем рядом с тем местом, где миссис Бен…
Кровь загудела в жилах. Я снова услышала выстрелы, увидела красные слезы старушки.
– Прости, мами. Прости, что привела к нам в дом смерть…
Ничего.
Ни слова.
Ни кивка.
Ничего.
Китти пискнула, словно запела маленькая тростниковая флейта. Неужели даже сестричка думает, что мне не жаль?
Креольская песня мами рассказывала, как страдают малыши, что испили огненной горько-соленой воды.
– И ты будешь страдать, Долли, если не перестанешь. Я этого не хочу.
Моя ма знала кучу языков, в том числе старые – чви[11] и киконго[12], немного французский, который был распространен на Гренаде, немного ирландский нашего па. Эту смесь называли креольским. Ма подбирала слова в зависимости от того, кто ее слушал, но говорила она мало.
– Прости меня, мами.
Она опустила Китти на груду одеял и потеребила завязки своей желтой туники.
