Напоминая ему, что в персидском «сад» и «рай» обозначаются одним и тем же словом, Гертруда придумала метафору фантазийного сада, куда могли войти только они. И там они могли бы наконец остаться одни.
«Ты мне дала новое слово, Гертруда, ты мне дала ключ от твоего сердца, хотя у меня и есть друзья, и среди них женщины, и даже есть жена, все они как восток от запада далеки от сада, где идем мы с тобой… Я часто любил женщин, как любит их мужчина вроде меня: к добру или к худу, очень и не очень, когда бурлила кровь, или звало время, или в ответ на приглашение, или просто приключения ради – посмотреть, что будет. Но все это в прошлом».
В конце января четырнадцатого года Дайти-Уайли снова посетил Хью, потом уехал в Аддис-Абебу. Уезжая, Дик написал письмо менее красноречивое и более чувственное, чем все, что он посылал ей раньше. «Где ты теперь? Возле замков Белки[23], работаешь за десятерых, усталая, голодная и сонная… Такая, какой я люблю о тебе думать: иногда (хотя это очень по-скотски с моей стороны) думаю о тебе, одинокой, и что ты меня хочешь…» Наконец Дик написал ей слова, которые она так долго хотела услышать:
«Ты говорила, что хочешь услышать слова от меня: “я люблю тебя” и не скрываешь этого желания… Я люблю тебя – есть от этого толк посреди пустыни? Стала она не такой огромной, не столь одинокой, как дальний край жизни? Когда-нибудь, быть может, в шепоте, в поцелуе, я тебе скажу… такая любовь – это сама жизнь. Ох, где ты, где ты?.. Ладно, я еду. Африка меня тянет, я знаю, что есть вещи, которые я должен сделать… но я почти не думаю о них, а вот только о том, что люблю тебя, Гертруда, и не увижу тебя…»
Сидя в шатре, она снова и снова перечитывала эти слова, и сердце у нее прыгало. Наконец-то он сделал признание. Дик признал перед собой, что любит ее, ни больше ни меньше. И все же никогда она не чувствовала себя дальше от него. Помнит ли он хотя бы, как она выглядит? Бывали страшные моменты, когда Гертруда пыталась вспомнить его лицо – и не могла. Ее путешествие уже подходило к концу, уже почти можно было сказать, что она уцелела, но впереди ее ждало, возможно, одиночество еще более полное, чем то, что она уже вынесла. Дик физически был от нее так же далеко, как всегда, и не приблизился к тому, чтобы оставить жену. Плача от изнеможения и грусти, Гертруда спросила себя, что же она выиграла:
«Я стараюсь заранее себя дисциплинировать, напоминая себе, как все время предвидела… этот конец, и когда он настал, нашла – попросту ничего. Пыль и пепел в горсти… мертвые кости, которые никогда не встанут плясать – все это ничто, и от них отворачиваешься со вздохом и стараешься направить взгляд на то новое, что перед тобой… А вот смогу ли я вынести Англию: вернуться к тому же и делать то же самое снова и снова – вот об этом я иногда себя спрашиваю».
Гертруда вернулась в Англию, где не было Дика Даути-Уайли, – но не затем, чтобы повторять то же самое снова и снова. Лето было жаркое и полное политических предзнаменований. А его письма продолжали идти, тон их становился более горячим и менее осторожным. «Что не дал бы я за то, чтобы ты сидела напротив меня в этом одиноком доме…»
В Раунтоне в день начала войны, четвертого августа, она бросилась в работу для войны. Сперва временно, в госпитале лорда Онслоу в Клэндон-Парке вблизи Суррея. Гертруда написала в Красный Крест, спрашивая, найдется ли для нее работа. В Клэндон-Парке она не пробыла и трех недель, как получила телеграмму с вопросом, может ли она немедленно уехать в Булонь и работать там в отделе раненых и пропавших без вести.
В октябре немецкая армия насквозь прошла Фландрию, и британский экспедиционный корпус, посланный к Ипру ее остановить, был практически истреблен. Потери оказались огромными. Когда к концу ноября приехала Гертруда, на платформах станции еще лежали раненые на носилках.
Она поселилась в городе в крошечной комнате на чердаке, сразу же пошла в офис и занялась работой по регистрации и индексированию, составлению списков раненых и пропавших без вести для военного министерства. Проработав восемь-девять часов в день, она уходила в ресторан поужинать, потом садилась, смертельно уставшая, писать Дику и родным. Сейчас она была уже не так несчастна, потому что снова включилась на полную, впряглась в лямку и стала работать с такой скоростью, что коллеги по офису поверить не могли, не то что угнаться. Письма от Дика стали теперь такими страстными, как ей только могло желаться, она брала их с собой на работу, чтобы перечитывать за перехваченным на скорую руку ленчем:
«Сегодня я не хотел бы говорить, – пишет он. – Хотел бы любить тебя. Понравилось бы тебе, обрадовалась бы ты, или тут же сотня колючих изгородей восстала бы и ощетинилась? – но мы бы прорвались сквозь них. Разве есть изгородь, которая нас должна разделить? Ты у меня в объятиях, вся в огне. Сегодня я не хочу снов и фантазий. Но этого никогда не будет… В первый раз не был бы я почти испуган – стать твоим любовником?»
Лишенный секса, он иногда ни о чем другом думать не мог.
