— Ну, не только.
— Но ведь хлопотал.
— Я тебя купил.
— Купил?! — удивленно вскинула брови Алла.
— Мишу продал, а тебя купил. Или просто обменял, на Мишу… Я же не видел, как он Гармохина убивал. Не видел, но сказал, что видел. И сказал, и подписался. Именно поэтому тебя не посадили…
— Значит, продал Мишу, — глядя в боковое окно, сквозь зубы процедила она.
— Его продал, тебя купил, — механически повторил Костя.
— Ты — идиот!
— Спасибо.
— Купил он меня, — презрительно хмыкнула Алла. — Это тебя купили. И меня купить пытаются. Завьялов за тебя хлопочет, скажи ему спасибо. Я, конечно, делала вид, что верю… Это все из-за денег. Из-за нефтяных денег. Там столько миллионов, что тебе за всю жизнь не заработать… Даже Миша не знает, как на них выйти. А если бы знал, то ни в жизнь бы не рассказал… Менты думают, что я могу их на эти деньги вывести, потому я на свободе. Ты, конечно же, знаешь, что меня «пасут», да?
— Я знаю?
— А разве нет? Эй, кто там меня слышит! — обращаясь в открытый эфир, засмеялась Алла. — Я не знаю, где эти чертовы деньги! Можете обратно меня закрывать!
— Тебя никто не слышит, — в недоумении посмотрел на нее Костя.
А вдруг она права? Вдруг за ней действительно следят? Вдруг у него в машине тайно установили прослушку?
— Пусть слышат! Пусть знают! Нет у меня денег! И особняка за границей нет! И податься некуда! — Алла вдруг закрыла лицо ладонями, всхлипнула раз-другой, но не расплакалась. Глаза покраснели, увлажнились, но слез не было. Она достала сигарету, закурила, глубоко затягиваясь. — Некуда мне идти, понимаешь? Знала бы про деньги, уехала бы куда-нибудь далеко-далеко… Мишу бы там дождалась. Я привыкла ждать, мне нетрудно…
— Здесь ждать будешь.
— Здесь… — кивнула она. — Тяжело будет, но я дождусь.
— Тебе всего тридцать лет будет, когда он вернется.
— Всего?! — простонала она.
— Если ты чем-то недовольна, то это не ко мне, — отрезал Костя.
— Ну да, не к тебе, — опомнилась Алла. — Ты бы не хотел, чтобы я его дождалась.
— Мне все равно.
— Почему тебе все равно? — возмутилась она. — Ты же любишь меня?
— Все это в прошлом, — покачал он головой.
— Видел бы ты себя в зеркале… Да от тебя же на километр враньем несет!
— Все в прошлом.
— А я — в настоящем!
— В настоящем у меня жена, дети.
— Так я и не собираюсь уводить тебя из семьи! — засмеялась она. — И замуж за тебя не хочу… Мне бы Мишу дождаться. В тепле хочу дождаться его и в сытости… Я хочу, чтобы ты меня содержал.
— Вот так прямо и без утайки, — усмехнулся он.
— Да, прямо и без утайки… А зачем нам ходить вокруг да около? Я все знаю про тебя, ты все знаешь про меня. Я знаю, что ты в меня влюблен, ты знаешь, что я буду ждать Мишу… У тебя есть девять лет, чтобы выпить меня до дна. Через девять лет ты уже смотреть на меня не захочешь. Если не раньше…
Костя задумался. Увы, но он действительно любит Аллу. И через девять лет будет любить, и через сто девять. Но при этом он не очень-то и хочет ее любить. Не тот она человек, с которым он бы хотел связать свою жизнь. Далеко не тот человек… Но ведь он может получать от нее любовь без отягчающих семейных обязательств. Снимет Алле квартиру, будет навещать ее. И о разводе с Зойкой при этом не будет думать…
А через девять лет будет видно, как ему быть. Или с Аллой расстаться, или с Мишей что-то делать…
Этап, зона строгого режима, помещение камерного типа, шконки вдоль стен, параша за фанерной перегородкой… Одним словом, тоска зеленая.
Но правильный пацан не должен тосковать. Правильный пацан должен держать парус по ветру и носом рассекать любую, даже самую крутую волну. Только тогда он сможет оставаться правильным пацаном.
— Здорово, братва!..
Камера на восемь шконок, два места свободны. У самой параши эти места — первый и второй ярусы. А братва в камере, судя по всему, серьезная. Во главе угла — крепко скроенный дядя с массивной, в глубоких залысинах головой. Октябрь месяц на дворе, холодно на улице, но в камере тепло, и здесь запросто можно было находиться в одной майке. И этот дядя в майке, а из-под бретелей на ключицах выглядывают воровские звезды. С ним еще три арестанта — все сплошь в татуировках. Вор вроде как неплохо смотрится — свежий у него вид, здоровый, а у этих лица деформированы долгими годами, проведенными в неволе. У одного кожа рыхлая, землистого цвета, у другого — с желтоватым оттенком, сухая, натянутая, как будто не человек это, а живая мумия. У третьего лицо синюшного цвета, а нос пунцовый, во рту какие-то гнилые пеньки вместо зубов. Еще трое лежали на шконках, со скучающим любопытством наблюдая за Мишей. И это, похоже, непростые ребята. Они хоть и помоложе, и татуировок на них поменьше, но, чувствуется, что к вкусу баланды им не привыкать. Возможно, это бойцы вора. Сейчас они спокойны, но стоит «смотрящему» сказать «фас», и новичка начнут рвать на части. А тот мог дать отмашку своим псам. Вдруг Мишу отправили в эту камеру неспроста?..
— Где здесь упасть можно?
— Упасть можно, — едва заметно скривил губы вор. — А сможешь ли потом подняться?
— Не знаю, не пробовал… Кустарь моя кликуха.
