– Нет, я… я просто удивлена, потому что… потому что мы все думали, что Солнце, то есть Кадер, был жертвой… В общем, мы не знали, что Барака Об… ваша жена хотела вручить ему орден Почётного легиона. Мы думали, что генерал – подл… короче… Просто я удивлена.
Он кивает и, потягивая шампанское, оглядывается вокруг, как бы ища предлог улизнуть. Но всё же повторяет:
– Лапланш… Вы, случайно, не родственница философа?
Я, как оглушённая:
– Какого философа?
– Жана Лапланша. Крупного французского мыслителя, психоаналитика, писателя. Он не из вашего рода?
– Нет.
– Жаль.
Мозг кричит моим губам: «Давай, давай! Говори! Зря, что ли, у тебя такой здоровый рот!», и вот Клаус уже отворачивается, сейчас он уйдёт, если ты так и будешь молчать, давай же, ну, чёрт возьми!
– Кажется, – вскрикиваю я в отчаянии, – я скорее похожа на другого философа…
– Да? И на кого?
Смотрит мне прямо в глаза.
– На Жана-Поля Сартра.
Это здорово смешит Клауса.
– На Сартра! Что ж не Сократа, раз на то пошло? Кто сказал вам такую чушь?
– Друзья.
– Пора вам менять друзей, мадемуазель. Я слышал, что вы назвались, эм-м, колбаской, хотя вы очень милы и обаятельны, и…
– Вы знаете мою мать. Простите, что перебила. Вы знаете мою мать.
– Да? Возможно. А кто ваша мать?
– Патрисия Лапланш.
Гляди-ка, подействовало. Глаза чуть округляются, морщины вокруг них расходятся, щека вздрагивает.
Секунду он стоит молча, потом отпивает шампанского.
– Патрисия, да, – шепчет он. – Я как-то не сопоставил. Я руководил её блестящей диссертацией о концепте времени в работах Николя Гримальди. Это было так давно, прошло уже лет…
– Пятнадцать с половиной.
– Да, что-то в этом роде. Патрисия, ну конечно.
Он допивает шампанское.
– И как она живёт теперь, ваша… ваша мама? Кажется, я не виделся с ней с самой защиты. Мы писали друг другу пару раз, но потом дороги разошлись.
– Она преподаёт философию в Бурк-ан-Бресе.
– В университете?
– Нет, в старшей школе.
– Вот как? Что ж, хорошо, – бормочет он с таким лицом, будто ничего хорошего в этом не видит. – Она была очень одарённым, старательным аспирантом, с оригинальным умом. В философии её ждало большое будущее. У вас есть… братья, сёстры?
– Пока нет, но она ждёт ещё ребёнка. Мальчика.
– А! Прекрасно.
Он ковыряет в ухе, откуда торчит жидкий букет седых волосков.
– Получается, между вами будет громадная разница! Сколько вам лет?
– Пятнадцать с половиной, – говорю я с мольбой.
– А-а, ну прекрасно.
Без толку, он не считает – он не бухгалтер, он философ. И конечно, он переводит разговор на свою любимую тему:
– А вы, мадемуазель, интересуетесь философией?
Мой мозг, разогретый эспрессо, умоляет сказать: да, разумеется, это же семейное, как же иначе
– Да, интересуюсь. Я прочла все ваши книги.
– Что, простите? – Он поднимает бровь. – То есть как прочли? Полностью?
– Да. Мать покупает их, и я читаю.
– Вот как! И вы что-то в них понимаете?
– Бывают отсылки, которые я не считываю, но это потому, что я не всего Канта и Гегеля читала.
Он смеётся, приглаживая остатки волос:
– А вы не так просты! Хотел бы я, чтобы мои мальчики читали мои книги, но они предпочитают комиксы.
– Комиксы я тоже люблю.
– Ну и прекрасно. Прекрасно.
– Я писала вам, – выдыхаю я. – Много раз. Три раза. Я писала вам три раза. Вы не получали моих писем?
– Кажется, нет. На какой адрес вы писали?
– Сначала в Сорбонну, ещё давно. Потом в Елисейский дворец.
– Простите, что-то не помню. Здесь, во дворце, почта идёт через секретарей, и мы её почти что и не видим. Нам столько пишут. А что вы в них писали?
– Я писала…
Ох, не кружись, голова.
– Я писала, что мне понравились ваши книги.
– Ах, вот как? Очень мило. Я был бы рад их получить.
Он опрокидывает бокал, допивая последнюю воображаемую каплю.
– А ваш… э-э, ваш отец. Чем он занимается?
Я гляжу на него пристально. Он что,
– Простите, может быть, это слишком деликатный вопрос.
– Нет, совсем нет. Мой отец… мой отец нотариус. Его зовут Филипп. Он работает нотариусом в Бурк-ан-Бресе.
– А, нотариусом? Надо же. Понятно. И он тоже увлекается философией?
– Нет, – говорю я сквозь засевший в горле шарик для пинг-понга, – в философии он не силён.
– У него наверняка есть другие достоинства, – говорит Клаус.
– Да, он… он печёт вкуснейшие блинчики.
Клаус улыбается:
– Блинчики – это важно.
Я тоже улыбаюсь, почти натурально.
