— Именно; в том-то, наверное, и суть. В его книгах всегда идет речь о смерти.
— Да, — сказал Анвар. — Бегство от жизни? Или, — он задумался, — вроде: ценность жизни перед смертью. Твой писатель.
— Ну, не только мой.
— Ты Кен Китон.
— Полная чепуха! Он блондин и американец.
— Но Дюссельдорф и профессор Академии художеств… Я не хочу читать «Обманутая». Очень грустно для путешествия.
— Но она благодарна за свою жизнь. И Господа Бога, который всех примирил бы, в этой истории нет.
— Нет так нет, — проговорил Анвар и поцеловал Клаусовы волосы, пахнущие азиатским маслом.
— Он пишет, вместо того чтобы жить, как другие. В Швейцарии.
Анвар отнесся к услышанному скептически:
— Много десятилетий — много событий. Навести его. Я вместе: волнительно.
— Что я ему скажу? — Клаус заглянул в склонившееся над ним лицо. — Добрый день. Я тот самый Клаус с пляжа, а сейчас я приехал из Шанхая. Что я вам сделал? Почему после восемнадцати лет, проведенных на чужбине, я первым делом купил себе написанную вами книгу?
— Вы пара.
— Речь идет об искусстве.
— Захватывающе.
— В Мербуш мы поедем завтра. А сегодня вечером я покажу тебе старые пивные.
— Хорошо. Попойка. Тоже приятно, — признал Анвар. — Но сперва поспать. — Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — В Швейцарию нет? Гораздо ближе, чем Пекин от Янцзы.
— В другой раз.
— Он старый. Может, много сказать.
— Или ничего. Это не был девчоночий роман.
Клаус задумался о той мюнхенской неделе, теперь лишь скудно прикрытой туманом времени.
