Королевская аллея полностью

— Вы не вправе снова увидеться. Не сейчас.

— Как, прости? — не понял Клаус Хойзер. — Я и сам стал старше, силы мои иссякают…

— Не сейчас! — убежденно повторила она. — Он ничего не забывает. И уж тем более — чувства. Он переживает творческий кризис. Он пожилой человек, и у него в запасе не так много времени. Он не знает, сможет ли после «Круля» обратиться еще к какому-то материалу, и если да, то к какому именно. Может, продолжит роман о Круле; может, отважится взяться за пьесу (что мне представляется жестом отчаяния) о Мартине Лютере. Он нуждается в максимально щадящем режиме и в твердом распорядке. О чем вы с ним стали бы говорить? Непринужденного разговора не получится. Любая новая эмоция только собьет его с толку, излишне возбудит, настроит на грустный лад. Лола Монтес^{182} тоже не могла бы внезапно вернуться из Америки и предстать перед своим баварским королем.

— Лола Монтес?

— Позволь ему в покое завершить предназначенный путь. Может, ты был единственным, кого он поцеловал и кто на это ответил, пролив из-за него слезы… Ты что же, хочешь, чтобы во время чтения он внезапно увидел тебя? Чтобы потерял нить мысли; стоя на кафедре, утратил контроль над собой? Чтобы этот вечер — возможно, одно из его последних публичных выступлений — закончился катастрофой? Ты не вправе — ради короткого момента, который для тебя, вероятно, все-таки менее значим, чем для него, — брать на себя такую ответственность. Не имеешь права, Клаус! Пощади и его, и нас, не напоминай ему о давней любви, предоставь происходящему покоиться в равновесии, без взрывающих это равновесие сантиментов. Если же ты непременно желаешь его услышать, я попытаюсь договориться, чтобы за дверью в зал, в коридоре, для вас поставили два стула. Клаус Хойзер больше не встретится с Томасом Манном.

— Стулья поставят перед его выступлением…?

— В Шумановском зале.

— Это здесь? — спросил Анвар.

— А где же еще? — чуть не со злостью ответила Эрика Манн. — Конечно! Вы ведь тоже приехали сюда именно для этого, подгадав время. Он сейчас отдыхает в апартаментах Хойса. Предстоит большая программа. Прием в «Этюднике»^{183}. Приветственная речь министра. Осмотр — с объяснениями господина Линдемана^{184} — театрального музея. Искупление вины Дюссельдорфа — в силу самого факта приезда отца в этот город. Ты не можешь во всё это встрять.

— Где он? — спросил Клаус Хойзер и уронил пепел на золотую пижамную куртку.

— Он спит внизу. А ты здесь, наверху. И хватит с тебя! Вы оба, конечно, можете заглянуть к нам в Цюрих — после основательной подготовительной работы с моей стороны. Это не исключено. Вы бы, скажем, встретились с отцом в гранд-отеле «Долдер»: насладились бы, за чашечкой кофе с пирожным, тамошней панорамой^{185}. Он бы сидел, погруженный в свои мысли, я бы протянула ему шарф. Ты бы рассказывал о Суматре… Что ж, Клаус, — она поднялась. — Я всегда считала тебя разумным человеком. Здесь никаких атак на него быть не должно. Никаких душевных наводнений… Ты, надеюсь, понимаешь тревогу дочери, организовавшей эту поездку. Его творчество, наверное, тебе не безразлично.

— Пьеса о Лютере?

— Там будет видно. Я бы предпочла, чтобы он продолжил «Круля». Книга произвела эффект разорвавшейся бомбы. Наконец — что-то окрыленное, остроумное и для этой страны. Авантюристов везде полно, но в случае Феликса Круля победит, может быть, любовь… Сейчас я должна вернуться к своим обязанностям. Благодарю вас обоих. Я распоряжусь: вам в номер принесут еще две бутылки шампанского. — Она протянула тому и другому руку и поцеловала каждого в щеку. — Желаю вам приятного вечера. И… чтобы не было никаких приветственных взмахов! Никаких объятий! Вообще никаких контактов! Твоя персона должна просто отсутствовать. — Она направилась к выходу. — Я полагаюсь на тебя, Клаус Хойзер. Оставь нас в покое.

Дверь захлопнулась.

Анвар позволил себе рухнуть спиной на кровать.

Воздух стоит неподвижно. Мухи кружат вокруг лампы.

Азиат прикрыл глаза рукой, его дыхание сделалось неглубоким и быстрым.

Клаус Хойзер, от туалетного столика, смотрит в сторону балкона. Каждая минута, в его восприятии, растягивается на полчаса. В голове шумит, как после первого дня в родительском доме. Воробьи, прогуливаясь по балконным перилам, издали наблюдают за ним. Один из них, будто совершая цирковой номер, перепрыгнул через щебечущего соседа. Взбудораженный и рассерженный, Клаус Хойзер растерзал сандвич, бросил охапку крошек на балкон. Стайка пернатых только того и ждала.

Облака зависли над рекой. Скрипнуло что-то деревянное: половицы или оконный ставень.

— Нас выставили, — донеслось до Клауса с кровати.

— Нет. Даже на порог не пустили.