Чужих навеки языку, и черной
Культей болтая, произнес калека:
«Он отнял их и в замок свой угнал —
Он, кажется, из рыцарей Стола…
Угнал всю сотню Красный этот Рыцарь.
Я пас свиней, а этот Рыцарь Красный[194]
Напал на нас и в замок их погнал.
Когда же к вам воззвал я, как к тому,
Кто справедлив и с бедным, и с богатым,
Меня он изувечил и убил бы…
Спасло меня лишь то, что он надумал
С посланьем в Камелот меня отправить.
«Ты передай, – сказал он, – Королю
И всем его лгунам, что создал я
Свой Круглый Стол на севере страны.
В чем ни клялись бы рыцари его,
Мои клянутся в противоположном.
Скажи, что, как и двор его, мой замок
Наполнен шлюхами, и все ж мои
Достойней будут, ибо никогда
Себя не выдавали за других.
Скажи, что, как и рыцари его,
Мои – все своим женам изменяют,
И все ж мои честнее, ведь они
Другими не желают и казаться.
Скажи, что час его пришел: уж близко —
Язычники, копье его сломалось,
И стал соломинкой Экскалибур».
Артур взглянул на Кея, сенешаля:
«Ходите за беднягою, сэр Кей,
Как будто он наследный принц, покуда
Не заживут все раны у него.
Язычники – те вздыбленные волны,
Что, отступив однажды в клочьях пены,
Годами ждали часа своего, —
Предатели, разбойники, убийцы
И прочие отбросы, от кого вы,
Друзья, смогли очистить королевство,
Ибо верны мне были и отважны,
На севере, подобно Сатане,
Вновь поднимают голову свою[195].
К вам, рыцарям из тех, кто помоложе,
К вам, новопосвященным, чьи цветы
Стать жаждут полновесными плодами
Великих подвигов, я обращаюсь!
За мной! Раздавим нечисть! И тогда
Дороги, даже самые глухие,
По всей стране вновь будут безопасны.
Вы ж, Ланселот, на этот трон садитесь,
Чтоб быть судьей на завтрашнем турнире.
К чему вам в нем участвовать? Хотите
Вручить ее же собственность Гиньевре?
Что же от вас не слышу я ответа?
Скажите, хорошо ли я придумал?»
«Да, хорошо, – ответил Ланселот. —
Но лучше бы Король не уезжал
И во главе юнцов меня поставил.
Однако, коль он хочет, хорошо…»
Тут поднялся Артур, и Ланселот
Последовал за ним. Когда они
За двери зала вышли, обернулся
Король к нему: «И вправду, хорошо ли?
Иль можно упрекнуть меня за то,
Что я кажусь нередко человеком,
О ком сказать возможно: «Бог обидел»[196]?
Велю идти, стоят на месте. Взоры
Отводят, повинуются лишь с виду.
Не так учтивы, как в былом, манеры…
Иль мнится мне, что рыцарей поступки
Все меньше говорят об их отваге?
А страх откуда мой, что королевство,
Благодаря благим делам и клятвам
Ушедшее от смут и от насилья,
Вновь к зверству возвратится и падет?»
Так молвил он и, взяв с собою тех
Из рыцарей, что были помоложе,
По улице под горку поскакал
И к северным затем свернул воротам.
Гиньевра, в башне ткущая шпалеру,
Подняв глаза, оттуда наблюдала,
Как уезжает господин ее,
И вдруг, не зная почему, вздохнула.
И странные припомнились ей строки
Из песенки, что пел когда-то Мерлин:
«Где тот, кто знает явь и знает сон?
Из бездны в бездну переходит он».
Когда под музыку дождя и ветра
Явилось утро нового турнира,
Который кто всерьез, а кто в насмешку
Назвал: «Турнир невинности усопшей»,
Сэр Ланселот, вкруг головы больной
Которого, как воронье, всю ночь
Кружились с криками слова Артура,
Поднялся и по улицам нарядным,
Увешанным полотнищами белой
Парчи, минуя множество фонтанов,
Вино струящих, где в одеждах белых
Сидели дети с чашами златыми,
Отправился на поле для турниров,
И, по нему неспешно и печально
Пройдя, воссел на королевский трон,
Облокотившись на златых драконов.
Взглянув, он увидал на галереях
Дам и девиц, что, королеву чтя,
Все были в белом в честь невинной крошки,
И многие от дорогих каменьев
Искрились словно чистые сугробы.
Лишь взгляд он бросил, и прикрыл глаза…
Тут затрубили трубы, выводя
Его из забытья, негромко грянул
Осенний гром, и начался турнир.
От ветра, от его порывов резких
Смешались дождь, пожухлая листва,
И мрак, и свет, и сорванные перья.
Вздыхая утомленно, как хозяин,
Глядящий на дымящиеся угли
После ухода дорогих гостей,
Судья верховный поле озирал.
Он замечал, что правила турнира
Частенько нарушались, но молчал.
Один раз сброшенный пред троном рыцарь
Стал мертвого ребенка проклинать
И Короля капризы. А в другой раз
Оборвались завязки у забрала,
И приоткрылся, словно зверь в норе,
Лик острый Модреда… И вдруг раздался
Рев голосов, подобный океану.
Он рыцаря приветствовал, который
Ступил на поле. Был тот выше всех,
В кольчуге цвета зелени лесной.
Сто крохотных серебряных оленей
По ней бежало. На верхушке шлема,
Венчающего голову гиганта,
Не гребень был, а ветка остролиста,
Вся в ягодах, а на его щите
Видны были рог, арфа и копье.
То был Тристрам, который, запоздав,
В Британию вернулся из-за моря,
Где в жены взял бретонскую принцессу
Изольду Белую. Тот сэр Тристрам
По прозвищу Лесной[197], в сраженье с коим
Сэр Ланселот когда-то уступил
И потому теперь реванша жаждал,
Пусть даже и в смертельном поединке,
Лишь бы снять тяжесть с сердца своего.
Руками впившись в золотых драконов,
От ярости он даже застонал,
Ведь большинство из тех, что на шеломах
Цвета своих любимых дев носили,
Отпрянуло к ограде от Тристрама
И оставалось там, шутя и скалясь,
На что тот процедил сквозь зубы: «Трусы!
Позор вам! Как вам могут верить те,
