Его я чтил и даже слишком чтил.
«Да смертный ли он, право?» – думал я,
Когда, покинув Лионесс суровый,
Впервые появился перед троном
И увидал того, кто победил
Язычников. Все изумляло в нем:
Власы – нимб солнца над челом высоким,
Подобным холму снега в небесах,
Глаза синестальные, борода
Златая, что уста его одела
Сияньем, а сильней того – легенда
Таинственная о его рожденье,
И предсказанье Мерлина о странном
Его конце. Нога его стояла
На низенькой скамье – драконе с виду.
И он казался мне не человеком,
А Михаилом, Дьявола поправшим[209].
Тогда-то, поражен, и дал я клятву.
Но все это уже в былом. Обеты!
Ожегшие на час безумьем здравым,
Они свое, признаться, отслужили.
Прошло их время. А ведь каждый рыцарь
Себя считал великим в большей мере[210],
Чем в самом деле был, и большинство
Молилось на Артура, как на Бога.
Так, над самим собою вознесясь,
Он совершил великие деянья,
К которым бы иначе не пришел,
И так вот создавалось королевство.
Однако позже стали раздражать
Обеты эти рыцарей – вначале
Скорей всего из-за того пятна,
Которое лежало на Гиньевре, —
И спрашивали рыцари: кто дал
Артуру право их связать обетом?
Быть может, Небо? Ну, а если бездна?
Не удалось им отыскать следов
Его рождения. Он не был плотью
И кровью древних королей. Тогда
Где ж право взял сомнительный король
Связать их нерушимым тем обетом,
Который рано или поздно плотью
И кровью будет все равно нарушен?
Коснись моей руки! Ты слышишь – в ней
От воздуха, что вереском пропах,
И от охоты вольной кровь играет.
Способен ли Артур меня – такого —
В невинного ребенка превратить?
Сковать язык мой, чтоб не мог свободно
То высказать я, что свободно слышу?
Связать меня с одной? Весь мир над этим
Смеяться будет! Человек земной,
Стоящий крепко на ногах, я знаю:
Конец свой приближает куропатка,
Которая до срока побелела.
Не ангелы мы и не будем ими…
Обеты! Я, охотившись в лесу,
Слыхал, как дятел в шапке ярко-красной
Над ними хохотал. Душа моя,
Мы любим, лишь пока жива любовь.
И потому так велика моя
Любовь к тебе, что ничего вокруг
Не нужно ей, кроме нее самой!»
Он замолчал и подошел к Изольде.
«Ну хорошо, – она ему сказала. —
А если б я другого полюбила,
Который более тебя учтив?
Ибо учтивость так же, как и доблесть,
Всех женщин побеждает. Тот, кто ими
Обеими отмечен – совершенен.
Я говорю о Ланселоте. Правда,
Ты выше, и румяней, и красивей.
Но если бы, скажи, я полюбила
Его как величайшего из всех
Великих рыцарей и возвратила
Тебе назад твое же изреченье:
«Мы любим, лишь пока жива любовь»,
Что ты бы мне тогда сказал?»
Тристрам,
Пока Изольда это говорила,
Вдруг вспомнил о подарке драгоценном,
Который для нее он приготовил,
И, пальцем прикоснувшись к шее девы,
Ответил: «Ну же, хватит, дорогая!
Я страшно голоден. Еще немного —
И рассержусь. Вина! Вина и мяса!
И буду я тебя любить не только
До смерти, но и после – в сне загробном!»
И ясно, что пришли они к согласью,
И получил он то, чего желал.
Когда же плоть насытили они
Вином и мясом, а сердца – беседой,
То возвращаясь вновь в их рай земной,
К оленям, травам, родникам, лугам,
То насмехаясь над нескладным видом,
Над каждою трусливою уловкой
И журавлиными ногами Марка,
Тристрам, смеясь, взял арфу и запел:
«Да-да, о да! От ветра гнутся лозы.
Звезда в пруду, звезда в высотах рая.
Да-да! Звезда во мне рождала грезы:
Одна звезда вблизи, вдали – другая.
Да-да, о да! От ветра рябь на море!
Одна звезда – огонь, вода – другая.
Одной – сиять, другой – погаснуть вскоре.
Да-да! Гуляет вихрь, траву сгибая!»
И тут он – при последнем блике солнца —
Достал рубиновое ожерелье
И показал ей. Вскрикнула она:
«Не знак ли это Ордена того,
Что был воссоздан нашим Королем
Лишь для тебя для одного, любимый,
Дабы средь равных выделить тебя?»
«О нет, моя владычица, – сказал он. —
Это всего лишь красный плод, что рос
Под небесами на волшебном дубе.
Он выигран Тристрамом на турнире
И привезен тебе как дар последний
Его любви. И примиренья ради».
Сказав так, он надел ей ожерелье
На шею и воскликнул, улыбаясь:
«Твой Орден, о владычица моя!»
Но только он нагнулся, чтобы шею,
Украшенную красными камнями,
Поцеловать, как позади него
Вдруг выросла, из тьмы соткавшись, тень,
Раздался крик: «Таков обычай Марка!»,
И пал Тристрам с раскроенной главой.
Артур домой той ночью возвратился
И, поднимаясь по ступеням в замок
В безмолвной и сырой осенней мгле,
Увидел, что покои королевы
Темны. И вдруг рыданья возле ног
Послышались. Король спросил: «Ты кто?»
И голос возле ног его раздался
Рыдающий: «Я шут твой! Но вовек уж
Тебя я не заставлю улыбнуться».
Гиньевра, королевский двор покинув,
Сидела в Эмсбери, в монастыре,
И плакала. Была с ней лишь одна
Младая послушница. Между ними
Свеча горела тускло, залита
Туманом, наползающим из окон,
Где, хоть и в полнолунье это было,
Нельзя было увидеть ничего:
Туман молочный саваном одел
Безжизненную замершую землю.
Причиной ее бегства был сэр Модред:
Он, тайно жаждавший воссесть на трон,
Как хитрый зверь[212], всегда к прыжку готовый,
Ждал часа своего и посему
Выслушивал с презрительной улыбкой,
Как восхваляет Короля народ.
Вступив с вождями Белого Коня
Из племени язычника Хенгиста[213]
