Возвышенных бесед о благородных
И славных подвигах, как было это
В златые дни до твоего греха.
Ибо из нас, оставшихся, хоть кто-то
Сумеет разве искренне вести
Беседу, о грехе твоем не вспомнив?
А в башнях Камелота иль на Уске
Все бродит по покоям тень твоя…
И я бы вечно мучим был тобой
Там, средь покинутых тобой одежд
И украшений брошенных, где слышен
По-прежнему звук призрачных шагов
На лестницах… Тебе не стоит думать,
Что если ты не любишь Короля,
То и Король к тебе любовь утратил.
Нет, я нисколько не переменился!
И все ж я должен, женщина, оставить
Тебя наедине с твоим позором.
Я думаю – тот людям злейший враг,
Кто, спрятаться желая от позора,
Ради себя, детей ли, дозволяет
Жене неверной власть держать над домом.
А та, которой разрешил остаться
Он из-за трусости своей, слывет,
Как прежде, непорочною. Она
Подобна новой, неизвестной хвори,
Напавшей на людей неосторожных,
И мечет взглядом молнии греха,
И истощает дружескую верность,
И заставляет адски биться сердце,
И отравляет юношей незрелых…
А если человек тот – государь,
То, право, злейшего врага он хуже!
Очаг потухший в королевском замке
И боль сердечная – все ж лучше, чем
Ты, восседающая вновь на троне,
Посмешище, проклятье для людей!»
Он смолк. В тиши нависшей подползла
Она на шаг и ноги Короля
Руками обхватила. Вдалеке
Рог одинокий протрубил. Ему,
Как другу, от ворот Артуров конь
Ответил, и Король промолвил снова:
«Но не подумай, что пришел корить я
Тебя за преступления твои.
Нет, я не проклинать тебя пришел…[222]
От жалости готов я умереть,
У ног головку видя золотую,
Которой так гордился я в дни счастья!
Гнев, что меня толкал на суд суровый,
Измену осуждал и жаждал смерти —
Когда узнал я, что ты здесь – прошел.
И боль, меня заставившая плакать,
Когда сравнил твое я сердце с сердцем
Воистину правдивым, неспособным
Представить ложь твою, прошла… Отчасти…
Все-все прошло… Грех совершен, и я
Тебя прощаю, как Господь прощает!
Пусть обретет покой твоя душа.
Но мне… Как мне навек со всем проститься,
Что я любил? О волосы златые,
Которыми играл я, ни о чем
Не ведая! О царственная стать
И красота, какой не видел свет!
На королевство с появленьем вашим
Легло проклятье! Не могу коснуться
Я губ твоих. Принадлежат они
Не мне, а Ланселоту. И вовек
Мне эти губы не принадлежали.
И за руку тебя я не возьму,
Ведь и руки твоей коснулся плотский
Твой грех. И потому-то плоть моя,
Твое паденье видя, вопиет:
«Тебя я ненавижу!» И однако,
Гиньевра, ибо женщины другой
Я никогда не знал, моя любовь
По зову плоти в жизнь мою вошла
Столь глубоко, что стала моим роком,
И я тебя по-прежнему люблю.
Пускай никто не усомнится в этом.
Быть может, коль свою очистишь душу
И обретешь опору во Христе,
Мы снова встретимся в безгрешном мире
Пред ликом Господа, и ты объятья
Откроешь мне и скажешь мне: «Ты – мой!
Ты – муж мне, а не тот, с душой помельче,
Не Ланселот иль кто другой…» Прошу,
Оставь мне эту слабую надежду.
Ну, а теперь пора уже мне ехать.
В глухой ночи, я слышу, рог трубит.
Зовет он Короля идти на запад —
На битву на великую зовет.
Там с человеком я сражусь, который
Приходится моей сестрице сыном[223].
Но не родня мне тот, кто заключил
Союз с вождями Белого Коня,
С языческою, варварской ордою,
С изменниками-рыцарями. Я,
Сразившись с ним, убью его и сам
Погибну, иль, быть может, ожидает
Меня судьба еще непостижимей.
Ты здесь узнаешь вскоре обо всем.
Но я уж не вернусь к тебе и ложа
Вовек уже с тобой не разделю.
Мы больше не увидимся. Прощай!»
И тут ее, лежащую безвольно,
Коснулось вдруг дыханье Короля,
И в темноте над головой поникшей
Она движенье ощутила рук,
Свершающих над ней благословенье.
Когда его шаги вдали умолкли,
Бледна как смерть, Гиньевра поднялась
И бросилась к оконцу: «Может быть, —
Подумала она, – еще смогу
Его лицо увидеть незаметно».
И верно, был Артур уж на коне
У врат. А рядом, факелы держа,
Печальные монахини стояли,
Которым он наказывал служить
И помогать Гиньевре до конца.
Но было, когда с ними говорил он,
Опущенным забрало его шлема,
Увенчанного золотым драконом
Британии. Поэтому она[224]
Его лица, похожего в тот миг
На ангельское, не могла увидеть.
Зато она увидела – вдали,
В сыром тумане, в факельном сиянье
Дракон на стяге Дома Пендрагонов
Сверкает ярко. А вокруг в ночи
Пар огненный клубится. Тут Король
Пустился в путь, и все плотней и туже
Свивался лунный свет вокруг него,
Казавшегося призраком гигантским,
И складками окутывал его,
И одевал его туманом белым,
Пока Король Артур не превратился
И сам в туман, который словно дух
Летел вперед, своей судьбе навстречу.
И крикнула она, простерши руки:
«Артур!» Тут голос вдруг ей изменил,
Но как поток, низвергшийся с утеса,
Сначала распыляется в паденье,
А после собирается внизу
И вновь несется посреди долины,
Взлетел опять:
«Уехал господин мой,
Грехом моим гоним на смертный бой!
И ведь простил меня. А я… А я
Ни слова не смогла ему ответить.
Простился… Я ж рассталась, не простившись,
Подавлена его великодушьем.
Уехал мой Король и повелитель!
Мой истинный владыка! Только как же
Я смею называть его моим?
Ко мне давно пристала тень другого,
Она пятном лежит на мне. Король
Сказал все точно о моем паденье.
С собой покончить? Есть ли польза в том?
