Она молча посмотрела на Тома, ее глаза были черными в лунном свете. Страх и желание так явственно смешались на ее лице, что я хотела закричать на Тома.
Он наклонился и положил руки на плечи девочки:
— Хилари. Тебе ничего не надо здесь бояться. В мире существует много вещей, которых ты должна опасаться, но здесь их нет. Никогда. В этих краях никогда не властвовал страх. Мои мальчики здесь тоже ничего не боятся. И тебе не надо. Козий ручей — особое место. Оно делает тебя здоровой и не вредит никому. Это обещание. Пойдем, я отведу тебя вниз.
Мужчина медленно поднялся, все еще держа руки на плечах ребенка, Хилари последовала за ним. Вместе они сошли вниз по деревянным ступенькам на пылающую серебром траву и, пройдя через двор, отправились к тому месту в найме ив, где играли еноты.
— Нет, — шепотом произнесла я и начала подниматься, чтобы идти за ними. О чем думает этот дурак, поступая так с моей дочерью?!
— Нет, — как эхо отозвался Картер. — Подождите. Он положил свою руку на мою. И я опустилась на стул. У берега ручья Том нагнулся и что-то прошептал Хилари.
Она кивнула, и оба нагнулись, сняли ботинки и засучили брюки.
Том запрокинул голову и начал петь. Стоя там, в серебряном блеске, он пел: „При свете… серебряной луны… я хочу страдать… с моей милой… и буду напевать… мотив любви…" Затем до нашего слуха донеслось: „Свети, свети, полная луна урожая…" Том начал танцевать в льющемся лунном свете. Как античный герой, как гибкий бог ночи и диких мест, он танцевал на берегу Козьего ручья, пел чистым, беззаботным тенором, полным смеха и радости, исполняя веселый, сложный, буйный танец.
Хилари присоединилась к Тому. Она сделала несколько спотыкающихся шажков босыми ногами, а затем, запрокинув голову, начала петь вместе со своим старшим другом и танцевать, как оживший эльф, каким она была раньше, как лист, несомый серебристым прибоем, как перышко, подхваченное вихрем чистого света.
Том взял ее за руки и закружил. Они пели, пели, пели… Темный, покрытый серебряными пятнами мужчина и мой серебряный в свете луны ребенок. „При свете серебряной луны" и „Свети, свети, полная луна урожая"… Они танцевали, кружились, пели и смеялись…
Окончив песню, они вбежали прямо на отмель Козьего ручья, прыгали, дурачились там, плескались и скакали в разлетающихся брызгах серебра, время от времени наклоняясь, чтобы плеснуть друг на друга полные пригоршни воды, — промокшие и сверкающие дети. Вокруг них резвились два енота. Над ручьем все выше и выше в небо скользила полная луна, и голоса мужчины и ребенка летели вслед за ней: „Свети, свети…"
Картер не двигался и не говорил ни слова. Я не могла сказать, сколько времени я просидела на залитой лунным сиянием веранде, со слезами, текущими по лицу, наблюдая, как моя дочь танцует и поет в лунном свете и серебряной воде Козьего ручья.
— Что ты думаешь теперь? — спросила Тиш, наливая себе второй стакан „маргариты"[63] из кувшина, который Чарли оставил на серванте.
Было воскресенье после Дня Благодарения, и мы с Картером около полудня отправились в дом Колтеров на уэвос ранчерос.[64] Хилари с неохотой поплелась на конюшню Пэт Дэбни. Уже много дней она не ездила на Питтипэт. После той волшебной ночи на Козьем ручье девочка просилась снова поехать туда и выбрать козочку, чтобы Том нарисовал ее, как обещал. Но мне не хотелось этого делать.
— Ну что ж, — ответила я, перекатывая языком во рту напиток, сладкий как торт, и вытягивая ноги к огню, — очень приятно. Да, приятно. Более чем приятно, ты знаешь это. Все были просто воплощением самой доброты в отношении меня и Хилари. А ты и Чарли больше всех. И, конечно, совсем не было скучно. Я не провела ни одного вечера дома в течение нескольких недель. И это так спокойно, Господи! После Атланты здесь как в Эдеме.
— Но… — продолжила Тиш.
— Но… Ну хорошо, это действительно столица мира в отношении платьев лилли, Лауры Эшли, шикарных органди, ты это имеешь в виду?
— Столица, но ни на йоту, ни на каплю больше, чем Бакхед, — довольно спокойно возразила Тиш. — Я не имела в виду Пэмбертон в целом. Я имела в виду праздник у Тома.
— А, это… да, прекрасно, — сказала я. — Было очень приятно.
Картер пристально взглянул на меня через край своего стакана, покрытого кристалликами соли. Он не сказал ни слова. Вообще мой друг был очень тихим с тех пор, как привез Хилари и меня домой с Козьего ручья.
Я знала, что мне придется поговорить с ним о той ночи. Слишком значимое событие, слишком необычайное, чтобы обойти его молчанием. Эта ночь как будто повисла между нами, наполненная и совершенная. Я была уверена, что Картер сам никогда не упомянет о ней, и поэтому именно я должна заговорить первой. Несмотря на то что мне очень хотелось хранить эту историю в себе. Но мой друг заслужил того, чтобы разделить со мной впечатления от той ночи. Он был частью, свидетелем чуда. Если бы его рука не задержала меня, ничего не произошло бы.
