Они выстроились рядами вдоль дна озера, как будто посаженные рукой некоего титана много вечностей тому назад. Черные, с бородами из мха кипарисы, тупело, такие же высокие, как гигантские деревья, под которыми мы проходили в начале пути, более ста футов высотой… Их громадные черные корни, восходящие уступами, подобно парящим контрфорсам средневековых соборов, вздымались на десять-двенадцать футов над мелкой черной водой. По сравнению с ними человек выглядел бы карликом. В холодном белом сиянии они походили на доисторические монументы невообразимому богу. Во всей этой лунной белизне и бездушной эбеновой черноте не было, не могло быть ничего, что затронуло бы сердце человека. Место это казалось враждебным жизни.
Том сделал нам знак садиться, и мы опустились на мягкую землю хребта так, что проход в тростнике оказался у нас за спинами, и стали просто смотреть вниз, в большую разлившуюся заводь. Мне казалось, что Том должен что-то сказать нам, он должен почувствовать, что без его голоса, который должен придавать всему смысл, кипарисовая заводь была опасна для нас, была слишком враждебной, слишком отдаленной от нашего понимания.
И вскоре он заговорил. Это был тот же тихий шепот, что мы слышали недавно.
— Вы никогда не увидите эти корни, за исключением тех лет, когда бывает невероятно сухо. Тогда вода отступает. Обычная глубина — около десяти футов, поэтому, если прийти сюда в обычный, незасушливый год, то увидишь только двухфутовые корни, уходящие в воду, как и в других местах. Всего третий раз я сам вижу подобное. А бываю я здесь по три-четыре раза в год. Я охотился за этим всю осень. Я был уверен, что на этот раз увижу то, что ищу. Так и есть. Теперь сидите тихо и наблюдайте. Представление еще не окончено.
И мы сидели. И молчали. Опять тишина набухла, гремела и пульсировала вокруг меня, а предельная дикость природы и странность всего происходящего жгли глаза, как соленая вода. И я чувствовала себя такой же невесомой, как будто сидела на осколке звезды в другой галактике.
Мне казалось, что я потеряла всякую чувствительность, но, напротив, это был уже ее избыток, перегрузка, совершенно враждебная мне. Чувствует ли Хилари страх? Очевидно, нет. Ее хрупкое тело, опиравшееся на меня, было легким и расслабленным, а дыхание — тихим и спокойным. Она просто сидела в лунном свете между мной и Томом Дэбни, с детским нерастраченным терпением ожидая, что на нее снизойдет чудо.
И оно снизошло спустя полчаса — после тридцати минут молчания, пылающей белизны и наползающего холода.
И вот пришли олени. Они возникли внезапно. Стадо примерно в восемьдесят оленей, больших и маленьких. Они появились из темноты на дальней стороне заводи и спускались, как духи, по ее крутым склонам свободными двойными рядами, как будто они возникли из пения неслышимых свирелей. Можно было различить их очертания, широкие плечи и тонкие ноги, можно было видеть белизну их животов и хвостиков, слабую пятнистость подрастающих оленят и огромную корону рогов одинокого самца, замыкавшего шествие. И можно было рассмотреть сверкающие брызги воды, доходящей им до лодыжек, когда они шли по ней, и пар от их легкого дыхания в прохладном воздухе ночи. Но ничего, ничего не было слышно…
Или я ничего не могла услышать? Как будто тени стада из другого времени, давно умершего и все еще живущего, сошли вниз, в этот огромный затопленный лес, и прошествовали через заводь.
Олени не смотрели по сторонам, не останавливались, не спотыкались, не щипали траву. Они просто пересекали темные воды…
Все видение продолжалось около десяти минут — десять минут, чтобы пройти перед нашими глазами и раствориться в лесу на противоположной стороне озера.
И за все это время мы не проронили ни звука, и ни звука не донеслось со стороны черной воды и кипарисовых деревьев.
Когда последний из оленей, огромный самец с ветвистыми рогами, исчез из виду, Хилари просто сказала:
— Мне хочется плакать.
— Надеюсь, что это так, — отозвался Том. Я не повернула головы, чтобы взглянуть на него, — я знала, что если посмотрю, то снова увижу на его лице серебряные следы слез.
— Что это? — спросила я, стараясь говорить как можно естественнее. — Почему они так идут — рядами? Что это, какая-то ежегодная миграция?
— Я не знаю, — ответил Том. — Я был свидетелем этого всего три раза, тогда же, когда видел заводь сухой. Но никогда не встречал ничего подобного в других местах. Может быть, они совершают такой переход каждый год, просто я не видел… Может, они переплывают ее. Я проверю и посмотрю в следующую осень, когда настанет время Волчьей луны, как сейчас. Но я представления не имею, нуда они идут и почему. Обычно олени бродят небольшими стадами: самец, несколько самок и оленята, и никогда дальше мили или двух от их основного ареала. Самец посылает дамочек и оленят вперед, как и сейчас, а сам замыкает шествие. Но никогда не бывает больше пяти-шести самок и одного самца. Может быть, этот — Хозяин, король-олень…
— А что это такое? — оживилась Хилари.
