– Нет. – Я шмыгнул носом. – А кого, кстати, вы тут ловите? – Я кивнул на озеро. – Треску и камбалу? Сайду и лосося?
Ольсен щелкнул катушкой, – кажется, заблокировал ее и воткнул удочку между дном лодки и этой штуковиной, на которой сидишь. Он снял темные очки и, взявшись за ремень, поддернул джинсы. На ремне у него висел мобильник в чехле, и Ольсен часто смотрел на него.
Ленсман уставился на меня.
– Родители твои были людьми консервативными, – сказал он, – верующими.
– Не факт, – возразил я.
– Они состояли в методистской церкви.
– По-моему, отец туда вступил просто потому, что это в Штатах популярно.
– К гомосексуалистам твои родители особой любви не питали.
– Мама к ним нормально относилась, а папа вообще себя ничьим сторонником не считал. Кроме тех, кто живет в Штатах и голосует за республиканцев.
Я не шутил – папа сам говорил это, слово в слово. Я лишь умолчал о том, что чуть позже папа проникся уважением к японским солдатам, потому что те, по словам папы, были достойными противниками. Он так это говорил, будто и сам воевал. Особенно восхищался папа обычаем харакири – видать, полагал, что так поступают при необходимости все японские солдаты. «Посмотри, на что способен такой маленький народ, – сказал однажды папа, натачивая охотничий нож. – Когда у тебя не остается права на ошибку, когда понимаешь, что ошибся, ты должен вырезать себя из тела общества, словно раковую опухоль». Я мог бы рассказать об этом Ольсену, но зачем?
Ольсен кашлянул:
– А сам ты как к гомосексуалистам?
– Отношусь? А чего, обязательно как-то относиться? Это все равно что спросить – а как ты относишься к брюнетам?
Ольсен снова достал удочку и подкрутил леску. Я вдруг осознал, что таким же жестом мы просим людей продолжать рассказ – мол, давай поподробнее. Однако я молчал.
– Ладно, Рой, давай начистоту. Ты гей?
Не знаю, почему он теперь говорил не «гомосексуалист», а «гей» – может, считал это чуть менее мерзким. Я посмотрел в воду. Там, в глубине, блестел железный крючок, слегка матовый и размытый, будто свет в воде двигался медленнее.
– Вы чего, Ольсен, запали на меня?
Этого он точно не ожидал. Бросив подкручивать леску, он поставил удочку и с ужасом уставился на меня:
– Чего-о? Что за херня, нет, я…
В ту же секунду крючок выпрыгнул из воды и, пролетев у нас над головой, будто летучая рыба, маятником качнулся обратно и стукнул Ольсена по затылку. Но швабра волос у него на голове была ворсистой, так что ленсман, похоже, ничего не заметил.
– Если я и гей, – начал я, – то еще и сам этого не понял, потому что иначе и вы, и все остальные в деревне об этом через пятнадцать минут узнали бы. А этого не произошло, значит я и сам об этом пока не догадываюсь. Есть и второй вариант – я не гей.
Сперва Ольсен возмущенно таращился на меня, но потом вроде как переварил.
– Я ленсман, Рой. Твоего отца я знал, и с самоубийством он у меня не вяжется. А уж то, что он утянул с собой и твою маму, – и подавно.
– Потому что это не самоубийство, – тихо проговорил я, хотя в голове моей эти слова отозвались криком. – Я же говорил: он просто не вписался в поворот.
– Возможно. – Ольсен потер подбородок.
Что-то он все-таки накопал, мудак.
– Два дня назад я говорил с Анной Олауссен, – сказал он, – старой медсестрой из медпункта, ну, ты знаешь. Она сейчас в доме престарелых, у нее «альцгеймер». Они с моей женой – троюродные сестры, поэтому мы заехали навестить ее. Пока моя жена ходила за водой, чтобы цветы в вазу поставить, Анна призналась, что ее всегда мучило кое-что. То, что она не нарушила врачебную тайну и не сообщила мне, когда твой брат Карл обратился к ней в медпункт с кровотечением в заднем проходе. Рассказывать, что случилось, твой брат отказался, но вариантов тут мало. С другой стороны, когда Анна спросила его, был ли у него половой акт с мужчиной, он спокойно ответил, что нет, не было, и Анна решила, что, наверное, о насилии тут и впрямь речи не идет. Карл был такой… – Ольсен посмотрел на озеро. Крючок с приманкой зацепился ему за волосы. – Смазливый. Прямо как девушка.
Он опять повернулся ко мне:
– Но хотя мне Анна и не сообщила, с твоими родителями она все же поговорила – так она сказала. А спустя два дня после их разговора твои родители разбились.
Он буравил меня глазами, и я отвернулся. Над озером, высматривая добычу, низко пролетела чайка.
– Как я уже сказал, с головой у Анны не очень, и безоговорочно верить ее словам нельзя. Но я сопоставил то, что узнал, с заявлением одной учительницы. Пару лет назад она сообщила мне, что видела сзади на штанах у Карла кровь, причем случалось это два раза.
– Гвоздь, – тихо пробормотал я.
– Прости, не расслышал?
– Гвоздь!
Мой голос пронесся над странно затихшей водой, ударился о скалу и дважды вернулся ко мне.
– Рой, я надеялся, ты поможешь мне понять, почему твои мама и папа не хотели больше жить.
– Это был несчастный случай, – сказал я, – давайте возвращаться, а?
