Я не совсем понял, что она подразумевала под словом «наш» – ее и мой или ее и мужа, – но понял, что направляемся мы туда.
Она открыла дверь, и мы вошли в нагретую солнцем комнату, наполненную спертым воздухом. Закрыла за нами дверь. Сбросила с себя кроссовки и положила руки мне на плечи. Даже босиком она была выше меня. Последний отрезок мы прошли пешком, и оба тяжело дышали. Так тяжело, что во время поцелуя пыхтели друг другу в рот.
Ее руки расстегнули мой ремень, словно это было самое привычное для нее дело, я же боялся крючков на ее бюстгальтере – они, как мне показалось, предназначались мне. Но это, видимо, было не так: она провела меня в комнату с задернутыми шторами – наверное, хозяйскую, – толкнула на кровать, и я смотрел, как она раздевается. Затем она подошла – ее кожа была холодной от высохшего пота. Она целовала меня, терлась о мое голое тело, и вскорости мы оба снова покрылись потом, как два мокрых скользких тюленя, обвившиеся вокруг друг друга. От нее сильно и приятно пахло, и она била меня по рукам, если я вел себя слишком назойливо. Я был то чересчур активным, то невыносимо пассивным, но наконец она взяла дело в свои руки и направила меня.
– Не шевелись, – сказала она, неподвижно сидя верхом на мне. – Просто почувствуй.
И я почувствовал. И подумал, что теперь Рой Опгард официально уже не девственник.
– Я думал, завтра, – сказал дядя Бернард, когда я вернулся.
– Что?
– Экзамен на права.
– Так он
– Да? Ты так ухмыляешься, как будто уже его сдал.
На восемнадцатилетие дядя Бернард подарил мне «Вольво-240».
Я даже дара речи лишился.
– Юноша, не смотрите на меня так, – сказал он смущенно. – Машина не новая, нечего устраивать представление. А вам с Карлом машина нужна – не ездить же всю зиму на велосипедах.
С точки зрения механика, «Вольво-240» – идеал: запчасти достать легко, хоть модель и сняли с производства в 1993-м, а при надлежащем уходе на ней всю жизнь можно проездить. У моей слегка истерлись шаровые шарниры и втулки передней подвески, а также крестовина промежуточного вала, но все остальное – как новенькое, ни следа ржавчины.
Я сел за руль, положил новенькие водительские права в бардачок, повернул ключ зажигания, а когда направился к шоссе и проехал табличку с названием Ус, до меня наконец дошло. Что дорога не кончалась. И не кончалась. Что перед красным капотом лежал целый мир.
Лето выдалось долгим, теплым.
Каждое утро я отвозил Карла в супермаркет – туда он устроился работать на лето, – а потом ехал в мастерскую.
И за эти недели и месяцы я стал не только опытным водителем, но и пусть не опытным, но во всяком случае – по мнению Риты Виллумсен – сносным любовником.
Обычно мы встречались до обеда. Каждый приезжал на своей машине, и парковались мы на разных лесных дорогах, чтобы никто не решил, что мы вместе.
Рита Виллумсен выдвинула лишь одно требование:
– Пока мы вместе, с другими девушками ты не встречаешься.
На то было три причины.
Первая: она не хотела заразиться какой-нибудь венерической болезнью, которые, как она знала от врача, гуляли по деревне, ведь парни вроде меня всегда находят себе шлюх. Дело не в том, что она до смерти боялась подцепить хламидий или лобковых вшей – все эти проблемы быстро уладил бы врач в Нотоддене, – но иногда Виллумсен по-прежнему требовал выполнения супружеского долга.
Вторая: влюбляются даже шлюхи – и тогда они стараются найти объяснение каждому слову, произнесенному парнем, отмечают все колебания, присматриваются к любой неафишируемой прогулке по лесу, пока не выяснят то, что им знать не положено, и не устроят скандал.
Третья: она хотела меня удержать. Не потому, что я представлял собой что-то выдающееся, просто смена любовника в такой маленькой деревне, как Ус, сопровождалась слишком большим риском.
Если кратко, требование исходило из того, что Виллумсен не должен ничего знать. И опять же, причина была в том, что Виллумсен, будучи дальновидным бизнесменом, настаивал на форме личной собственности, и, как говорится, у госпожи Виллумсен не было других прелестей, кроме чисто физических. Она просто-напросто зависела от мужа, благодаря ему она жила той жизнью, какой хотела. Меня это устраивало – у меня вдруг тоже появилась своя жизнь.
По ее собственному выражению, у госпожи Виллумсен было образование.
Она родилась в хорошей семье в одной из деревень, расположенных на равнинах Восточной Норвегии, а когда отец растратил семейное наследство, променяла бедность на стабильность, выйдя замуж за необаятельного, но состоятельного и предприимчивого торговца подержанными автомобилями, и, будучи двадцатилетней, убедила его, что не принимала противозачаточные, а проблема, видимо, была в его головастиках.
И всем тем красивым словам, манерам, ни на что не годной живописи и бесполезной литературе, которые ей не удалось навязать ему, она теперь учила меня. Показывала картины Сезанна и Ван Гога. Читала вслух «Гамлета» и «Бранда»[10].
