Теперь на краю поля Берест завороженно любовался танцем загадочных полевиц, таких же, как Ирица, которые танцевали под луной на полях Пристанища.
Только через миг Берест испугался:
– А посевы… они вытопчут их!
– Никогда! – успокоила Ирица. – Это же полевицы. Где они пляшут, там все только лучше растет. Ну, пойдем. Видишь, у них волосы не подвязаны, не украшены. Еще мало цветов, и травы высокой нет.
В ярком лунном свете Берест и Ирица вышли на открытое место. Девушки сразу прервали танец, замерли, глядя на них.
Берест молча смотрел, как его жена подошла к полевицам и протянула им ленты.
– Они не могут говорить словами, им никто не дал имени, – тихо пояснила Ирица мужу, вернувшись к нему. – Они все – то же самое, что это поле. Обратись к ним мыслями, подумай о них. Скажи, что мы будем благодарны за урожай, а когда уберем его, то подарим им еще лент – ведь у них тогда снова не будет, чем украсить волосы. Пусть рвут цветы, которые вырастут во ржи, а рожь сберегут для нас. Ты слышишь, что они думают?
Полевицы, стоя полукругом, глядели на Ирицу и Береста и думали о том, что прежде боялись выходить на поля, потому что эти земли ограждала от них страшная темная граница. Берест попробовал отозваться: теперь их никто не обидит, пусть пляшут себе на здоровье. Вдруг от какой-то из полевиц пришел мысленный ответ: перед его внутренним взглядом предстало поле со спелыми колосьями.
По дороге назад, в Пристанище, Берест оглянулся. Полевицы, украсив волосы подаренными лентами, снова начали свой загадочныйтанец на засеянном поле.
– Скажи, Берест… князь Берест, – усмехнулся Энкино. – Это именно то, что тебе было нужно?
Они возвращались с луга. Был конец лета, косили траву для скота. Привыкший быстро шагать, Берест оказался впереди остальных косарей. Энкино догнал его. Энкино иногда звал Береста князем, то ли в шутку, то ли всерьез – князем Пристанища.
– Мы взяли верх, – сказал Берест. – Пристанище теперь наше. Это было трудно… – обронил он, стараясь смягчить прозвучавшую в голосе гордость.
– Мы взяли верх? – переспросил Энкино. – Мы просто выжили… Мы просто выжили, – повторил он. – А что дальше? Понемногу мы обустроим и обживем весь город. Я хотел спросить тебя: и что? Мы действительно будем новыми высшими?
– Не выдумывай, – бросил Берест. – Ведь все хорошо.
Энкино качнул головой:
– Сейчас мы для них высшие. Те, кто ближе к тебе. Например, я, Зоран, Хассем или Снодрек. Твои подданные нас слушаются. Да-да, твои подданные. А уйди ты сейчас и перестань ими управлять, перестань говорить, что делать – и город скоро зарастет травой.
Берест оглянулся назад. Зоран выделялся среди прочих своим огромным ростом. Рядом с ним, тоже с косами в руках, бывшие рабы, теперь – жители Пристанища. Если не знать, кто – кто, все похожи: у всех обветренные лица, пропотевшие, оборванные рубашки.
– Но это еще ничего, – продолжал Энкино. – Если так пойдет дальше, считай, что нам повезло. У твоих подданных, Берест, нет выбора. Они не знают, что такое богатство, власть. Представь, если у тебя будут подданные, у которых окажется выбор. И кто-нибудь сам захочет быть одним из высших?
Берест в упор недовольно поглядел на Энкино.
– И я буду рад, если захочет! – резко ответил он. – Посмотри! – он развернулся так, чтобы Энкино мог видеть разошедшийся у него на рубашке шов; Ирица несколько раз зашивала ему рубашку, но истлевшая от пота ткань не держала ниток. – Так вот я тебе ручаюсь, что я – последний, у кого в Пристанище будет новая рубашка.
Энкино грустно улыбнулся.
– Последний, у кого будет новая рубашка и целые сапоги, и первый, кто останется голодным, если не хватит на всех – князь Пристанища? Хочешь жить наоборот, не так, как все люди?
Берест сильно нахмурился:
– Что мне за дело до других? В Пристанище всегда будет один закон: князь ест последним.
Энкино удивленно приподнял брови: Берест впервые сам назвал себя князем.
Зоран по-прежнему был нездоров и по ночам кашлял, отвернувшись к стене. Тогда Илла плескала в кружку кипяток и, заварив травы, с сосредоточенным и мрачным видом ждала, когда настоится отвар. Она подходила к Зорану, неловко совала ему в руки кружку.
– На. Совсем тяжко тебе, а? – и поддерживала кружку, пока он пил, точно боялась, что он ее уронит.
Но как только Зоран возвращал кружку, Илла молча поворачивалась и шла спать. Даже кот уже давно не подходил к ней ласкаться.
Илла часто, нахмурившись, закусив губу, прислушивалась к тому, как в ней шевелится ребенок. Она расхаживала по зале с независимым видом, так что все должны были понять: соваться к ней с сочувствием себе дороже! Илла не опускала головы, шутила, пела. И только перехватив печальный взгляд Зорана, она чуть не взрывалась от бешенства.
– И что смотрит, сил моих нет!
А ночью, когда не могла уснуть, часами сидела на топчане, положив на живот руки, и думала: «Я ведь за это и злюсь на ребенка, что он не от Зорана. И на Зорана за это же самое… Как все могло быть хорошо!».
