Продавшица ответила непонятное, и Поль протянул две советские купюры, а потом, на всякий случай, третью купюру. Продавщица взяла у него все купюры и дала сдачу: много маленьких купюр и немного мелочи. Лимонад был вкусный, шоколад тоже. Теперь Поль твердо знал: больше всего в Советском Союзе ему понравился театр оперетты. Когда они вышли из театра, снег больше не шел, и ветер стих. Поль уже ориентировался в этом месте города и предложил дойти до гостиницы через Невский проспект, обогнув квартал с другой стороны. Серж и Фейгин, сопровождавшие французов, не возразили. Напротив театра был заснеженный сквер, за которым виднелся большой дворец с белыми колоннами, освещенный уличными фонарями. Поль знал, что это Русский музей, посещение которого он променял на поездку в Лугу. Они свернули на многолюдную, хорошо освещенную улицу, по которой шли трамваи. Фейгин сказал, что эта улица называется Садовой, хотя никаких садов не было видно. Всюду были роскошные дома, может быть, дворцы, и все это было очевидно построено давно, до социализма. Поль остановился перед безногим нищим. Это был заросший бородой мужчина в обрезанной по пояс шинели, из-под которой был виден заношенный военный китель. Безногий сидел на деревянной платформе с маленькими колесиками, на которой он мог перемещаться по земле. Прохожие не обращали на него внимания. Голова нищего была укутана тряпками, перед ним лежала старая солдатская шапка, на дне которой посверкивали монеты. Поль уже знал, что на эту мелочь ничего нельзя купить. Он откинул полу своего пальто, достал из кармана брюк несколько купюр, которые дала ему на сдачу продавщица в театральном буфете, положил деньги в солдатскую шапку. Когда они пошли дальше, Серж ровным голосом объяснял, что это, очевидно, инвалид войны. Война для многих солдат обернулась психологической травмой, в результате которой некоторые бывшие фронтовики стали алкоголиками. То же самое Серж говорил уже в Москве, когда они наткнулись на валяющегося на улице пьяного. Серж к тому же добавил, что все инвалиды получают пенсию, а деньги на улицах просят на водку.
– Сколько им дают пенсии? – спросил Поль.
И Серж, скрывая раздражение, ответил:
– Точно не знаю, но не намного меньше, чем заработок обычного служащего.
Поль понял: намного меньше. И тут мадам Туанасье молча повернула назад, на ходу открывая свою сумку. За ней последовали остальные французы. Они тоже стали класть деньги в шапку инвалида. Наконец, они свернули на ярко освещенный Невский проспект. Среди прохожих здесь попадалось много вполне прилично одетых людей. Фейгин надтреснутым голосом стал пояснять:
– Напротив – Гостиный двор. Это универмаг. Мы проходим мимо Пассажа. Это тоже универмаг. Скоро с Невского проспекта уберут трамваи, – как в Париже.
Поль увидел еще одного нищего, сидящего под козырьком парадного подъезда красивого старинного дома. Нищий тоже был безногим инвалидом и тоже в старых грязных солдатских обносках. В отличие от предыдущего безногого нищего у него не было одной руки. Поль, почти не останавливаясь, положил в шапку инвалида несколько русских купюр. В гостинице, перед тем, как позвонить в Париж, Поль помедлил. Одиннадцать часов. Марго, вероятно, уже спит, а под ее глазами тени от ресниц. Тут Поль вспомнил о часовом поясе. В Париже только девять часов вечера. И он поспешно снял трубку. Когда станция соединила его с Парижем, к телефону подошла Марго. После беспорядочных приветствий Поль сообщил:
– А я только что был в театре оперетты.
– Понравилась оперетта?
– Очень. А ты вчера плавала в бассейне?
– Ну, плавала.
Поль хотел спросить, кто еще был в бассейне кроме Адриены, но вместо этого спросил:
– А ты меня ждешь?
– Конечно.
По ее ровному тону нельзя было понять, что она теперь чувствует, и он спросил:
– А как ты меня ждешь? В чем это выражается?
– Ну вот сижу я у окна за своим веретеном, пряду пряжу и поглядываю в окно, не скачет ли рыцарь на белом коне.
– Скачет! – весело подхватил Поль. – Мой поезд отправляется через полтора часа.
Марго продолжала:
– А рыцарь, оказывается, никуда не скачет, оставил коня на привязи и смотрит в оперетте канкан.
