Напарник присоединился к ней у окна. Сэндвич чуть не выпадал из его тощей руки.
Он на мгновение позволил себе представить аромат блинчиков и бекона в субботнее утро.
Потом снова запер его. В той своей комнате, которая еще у него оставалась. Он заполз туда, свернулся калачиком и закрыл глаза. Сел за материнский стол. Чтобы есть блинчики с беконом и кленовым сиропом. Всегда.
Она смотрела на наркоманов, и транссексуалов, и шлюх, которые собрались там. Они ждали Амелию. Для чего?
Они хотели только одного. Он хотел только одного. Чтобы боль ушла.
– Этот Дэвид не хочет, чтобы его нашли, – сказала Амелия.
И она знала: у Дэвида имелись для этого все основания. Если они искали карфентанил, то и другие станут его искать. И он не будет носить его в кармане. Ему придется развернуть сеть.
– Типа фабрики, – сказала она вслух, хотя и знала, что все еще говорит сама с собой. – Верно я говорю? Ему ведь нужно раздозировать, упаковать, приготовить для улицы. Тысячи и тысячи. Для этого требуется место. И время. Он знает, когда чума попадет на улицы, тут настоящий ад начнется. Война между копами, толпой, байкерами. Каждое говно в радиусе тысячи миль поплетется в Монреаль в поисках дозы. В поисках Дэвида. Верно?
Сэндвич Марка мягко шлепнулся на пол. Но он остался стоять. Как спящая стоя корова. Не понимающая, что ее привели на скотобойню.
– Значит, ему придется продавать столько, сколько сможет, и как можно скорее, а потом исчезнуть, – сказала Амелия. – Вот почему он еще не дал знать о себе. Дэвид не хочет продавать, пока не будет готов продать все. Он затаился где-то в подвале. На какой-то наркофабрике.
Этот Дэвид пометил ее. Чтобы предупредить. Решил, что она новенькая, наркоманка, наводящая справки.
Может быть, Амелия и не знала, кто такой Дэвид, но уж он-то явно понятия не имел, кто такая она. И на что способна.
Когда Жан Ги приехал к Изабель Лакост, старший суперинтендант Гамаш уже находился там.
Бовуар присоединился к ним в кухне.
Они посмотрели друг на друга, а потом одновременно произнесли:
– Расскажи мне, что тебе известно.
– Давай, Жан Ги, ты первый, – сказал Гамаш, улыбаясь зятю и естественным образом принимая бразды правления в свои руки.
Тот вкратце рассказал им о своей встрече с Бернис Огилви. И мыслях, которые посетили его, пока он ехал к Изабель.
– Так ты думаешь… Баумгартнер, возможно, и не знал ничего? – спросила Лакост. – Кто-то мог красть деньги клиентов… прикрываясь его именем?
– И Баумгартнера убили, потому что он обнаружил эту схему, – сказал Бовуар. – Ищи, где деньги. Одно из первых правил сыщика.
Он посмотрел на старшего суперинтенданта. Они провели бо́льшую часть стажировки в качестве агентов, наблюдая, как Гамаш нарушает не закон, а так называемые правила расследования убийств. И Бовуар с Лакост знали: именно поэтому их отдел имел почти стопроцентную раскрываемость.
«Убийцы не читают учебников по криминалистике, – говорил он им. – И хотя деньги играют важную роль, существуют и другие виды ценностей. И бедность. Нравственное и эмоциональное банкротство. Так же как изнасилование имеет не только сексуальные мотивы, так и убийство – оно редко мотивируется деньгами, даже когда деньги играют роль в этом преступлении. Убийство – власть. И страх. И месть. И ярость. Это чувство, а не банковский счет. Да, конечно, ищите деньги. Но я могу вам гарантировать: когда вы их найдете, они будут пахнуть какими-нибудь разложившимися эмоциями».
– Продолжай, – велел Гамаш Бовуару.
– Убийство Баумгартнера в таком случае получает мотивацию, – сказал Бовуар. – Тот, кто воровал у клиентов, рисковал не только своей репутацией, он мог получить реальный тюремный срок, если бы Баумгартнер сообщил о его проделках.
– Убивая Баумгартнера, он сохранял и деньги, и свободу, – добавила Лакост. – Вполне обоснованный мотив, согласна.
– А теперь, – сказал Гамаш, – разложи эту логику на части. Что в ней есть порочного?
Бовуара ничуть не задел этот вызов; напротив, подобные упражнения были одним из его любимых занятий. Он очень умело находил порочность в логических построениях даже собственных теорий. К тому же вовсе не претендовал на авторство этой теории, в которую, как сказала бы мадам Огилви, ничего не инвестировал. Просто эта гипотеза его заинтересовала.
– Допустим, – кивнул Бовуар. – Если он не крал у своих клиентов, то что отчеты делали в кабинете Баумгартнера?
– Он только-только обнаружил, что происходит, – сказала Лакост, беря на себя, к удовольствию Бовуара, роль адвоката дьявола. – Ему, потрясенному и рассерженному, требовалось какое-то время, чтобы изучить их и стопроцентно удостовериться в том, что они собой представляют, прежде чем обвинять кого-нибудь.
– Но как он из этих бумаг мог понять, кто этим занимается? На них одно только его имя.
– Он умный человек, – сказала Лакост. – Он знает «Тейлор энд Огилви» и вполне мог сообразить, чьих рук это дело.
Аргумент был слабый, они это признавали. Дело, которое дьявол в суде проиграл бы. Но аргумент вполне допустимый.
– И кто бы это мог быть? – спросил Гамаш.
