Королевы Иннис Лира полностью

Бан вдохнул тепло в волосы Риган. Она снова вздрогнула и одним быстрым движением схватила его.

– Ушел, – сказала она. – Коннли больше нет. Нигде.

– Я знаю, – произнес Бан, обнимая женщину изо всех сил, прежде всего чтобы успокоиться самому.

Леди не плакала, но долго держалась за него, солнце уходило, ветер дул с востока на юго-восток, и повсюду падали тени. Бан слушал тишину. Служанка потащилась обратно, к маленькому костру: она чувствовала неловкость и попыталась оставить их одних. Вечерние птицы вышли петь под нестройную мелодию сверчков.

– Пришло время, – наконец произнес Бан, гладя спутанные волосы Риган.

Они стояли. Риган смотрела на мужа, а Бан – на боярышник.

– Возьми его, – сказал он. – Это его высочество, Тир Коннли из Иннис Лира, часть, родившаяся от этого острова и навсегда часть его.

Боярышник задрожал, в сумерках замигали крохотные гроздья ягод.

Риган сказала: «Он видел меня». Она схватилась за живот достаточно сильно, чтобы ущипнуть свое тело сквозь надетое белье.

Корни поднимались от земли, растягивались, тянулись к Коннли. Тени зевнули, а ветер сказал: «С нами».

Позади них лошади шарахнулись от дрожащей земли. Глина расступилась, корни пошли петлей вверх, схватив герцога за шею и кисти, талию, ноги и бедра. Они потянули его вниз, в землю.

Риган внутренне закричала, обращаясь к первым звездам, просачивающимся сквозь сумерки.

Коннли исчез, скрытый боярышником.

– Мне очень жаль, – сказал Бан, глядя туда, где только что был герцог, желая посмотреть еще раз на удивительный цвет глаз Коннли или поразиться амбициозному изгибу его рта. Риган вздрогнула и начала падать, но Бан поймал ее.

– Это я виноват, – сказал он, вспомнив о своей трусости прошлой ночью, когда сбежал из крепости.

Леди упала прямо на него.

Кровь стучала в ушах Бана. Он оказался в ее власти, Риган, которая только что потеряла своего мужа.

– Нет, – произнесла Риган, откидываясь назад. В этой новорожденной тьме она напоминала жуткую тень дерева, призрак. Ее кристальные глаза посмотрели на неглубокую могилу Коннли. – Это вина наших отцов.

Правда остановила его дыхание снова.

Бан мог заставить обоих отцов платить. Как будто все кругом шептало и призывало его к этому, с каждым дуновением ветерка в его ухо, с тех пор, как утром взошло солнце. Или даже дольше. С того времени, когда он вернулся домой из Аремории, с тех пор как влюбился в звезду, с тех пор как он родился.

Прежде чем Бан Эрригал задумался, он вытащил орех из куртки, бросил его на землю и раздавил каблуком.

Король не хотел покидать луг.

Элия призывала вернуться в Хартфар до темноты, но Лир упрямо ложился спиной на землю или притворялся спящим, или просто игнорировал ее. Его глаза медленно поднимались все выше и выше, всегда к бледно-голубому небу, ожидающему отсутствующие звезды.

Наконец Элия попросила Аифу вернуться в Хартфар до ужина – собрать одеяла и все остальное, что могло понадобиться ей и отцу, если им придется заночевать под звездами. Девушка начала протестовать, но Элия грустно улыбнулась и пообещала – деревья и ветер предупредят ее об опасности. Будет ясная ночь, и они справятся до ее возвращения.

Аифа убежала, и Элия снова села рядом с королем. Она сказала:

– Моя Аифа вернется с одеялами, вином и хлебом, и мы с тобой свернемся калачиком, чтобы посмотреть, как рождаются звезды. Как это звучит, отец?

Лир удовлетворенно вздохнул, откинулся на траву и заснул.

Переполненная любовью, страхом, тоской – и гневом – Элия взяла его руку и сжала в своей. Он был почти уничтожен, измучен безумием и чувством вины. Она не должна сердиться. У нее не было такой роскоши, хотя на мгновение девушке захотелось разозлиться и возненавидеть отца, как это сделал Бан.

Элия в итоге просто закрыла глаза и прошептала ясеню: «Я слушаю».

– И мы тоже, – ответил ясень, слегка дрожа, так, что три овальных листа слетели вниз, чтобы поцеловать бурлящий ручей рядом с ними.

Элия вспомнила еще один ясень в сердце сада ее матери, в Дондубхане. Это было святилище королевы в суровые зимы Крайнего Севера. Вишневые деревья расцвели розовым цветом, а можжевельник всегда был зеленым, с крошечными бледно-голубыми осенними ягодами, но ясень уже склонился над любимой скамейкой королевы. Утром, когда Далат умерла, первые черные почки выглядывали из бледных ветвей, а позже превратились в темно-фиолетовые цветы. Розы обнимали стены, бесплодные лианы цеплялись за огромные серые камни. Элия, которой было всего восемь лет, сбежала от сестер в сад к лианам. Она схватила одну из них, сжала стебель с шипами, пока они не впились в кожу. Боль отвлекла Элию от ее мучений, от ее горя.

Холодный ветер мягко пронесся сквозь вечнозеленые пальцы можжевельника, печально вздыхая, отражая ее собственное приглушенное дыхание.

«Элия, Элия, Элия», – казалось, шептал ветер.