Мальчик пристально посмотрел. Его губы – сухие, потрескавшиеся и нуждающиеся в лечении – приоткрылись.
– Это, и даже больше, с помощью земли и корней, – пробормотал он.
– Хорошо, – Марс положил руку на здоровое предплечье Лиса. – Приходи в себя и потом возвращайся ко мне.
Марс встал, намереваясь уйти.
– Ваше высочество, – неожиданно произнес Лис, – вы… мне верите?
Марс поднял бровь и спросил:
– А как иначе?
– Я… – начал было мальчик. Его веки трепетали. Лису требовались еда, отдых, время исцелиться. – Я не привык, чтобы меня слушали.
– Из-за твоего происхождения?
– И благодаря звездам, под которыми я родился, – ответил Лис. – Они…
– Остановись, – резко прервал его Моримарос. – Мне плевать на твою карту рождения. Меня волнует, кто ты такой, что делаешь сейчас и что уже сделал. Особенно я забочусь о том, что ты будешь делать дальше. Уже на моей стороне.
Лихорадка или слезы сделали глаза воина стеклянными. Он попытался сесть, и Марс снова пристроился, мягко прижимая мальчика к себе.
– Я вижу, кто ты такой, Лис Бан. Вылечись, а потом приходи ко мне.
– Да, – прошептал Бан, кивая. Слабый вздох вырвался из его груди, шурша, как ветерок в зимней траве. Марс выбежал из больничной палатки и вернулся под солнце. Нованос проследовал за ним.
Марс тихо зашептал, точно так же, как Бан, и задался вопросом, как бы это выглядело, если бы Моримарос сам захотел поговорить с землей.
И король Аремории спрашивал себя, ответят ли ему ветер, небо и корни Аремории.
Возможно, это инстинкт будил Элию каждое утро до рассвета, а затем выгонял ее из роскошной постели во дворце Лиониса и заставлял усаживаться на крепостной стене западной башни и смотреть, как звезды исчезают и умирают.
С этой вершины Элия могла видеть всю долину Лиониса. Восходящее солнце отражалось в водах большой, широкой реки, золотило ее медленное течение. Река вилась по городу, золотая под горками и паромными лодками, под баржами, под узкими и отполированными пассажирскими лодками и большими королевскими артиллерийскими кораблями. Столица раскинулась белым и серым по обоим берегам, поднимаясь с извилистых мощеных улочек и узких террас на крутых холмах. Ее называли жемчужиной Аремории. Столица блестела на солнце, как раковины и губы морских моллюсков, выстроенная в основном из мела и бледного известняка, с розовыми коралловыми крышами и сланцевой черепицей.
На вершине отвесных меловых утесов, отрезанных от внутреннего отвода реки, был королевский дворец. Его внешняя стена поднималась высоко и мощно, и была увенчана блестящими белыми зубцами, словно массивная зубастая челюсть, готовая проглотить то, что внутри, целиком. Пять башен, поднимающиеся высоко и поддерживаемые элегантными изогнутыми контрфорсами, обозначали края главного здания. Стеклянные окна подмигивали розовым светом, и тени скользили по голубым крутым крышам. Дворы и сады создавали уголки уединения, наряду с небольшими серповидными балконами, цепляющимися за бледные стены.
Каждое утро Элия смотрела в сторону Иннис Лира, когда солнце стирало звезды, и каждое утро ей хотелось заставить себя повернуть в другом направлении. Рассветный ветерок с реки охлаждал ее запястья и обнаженные пальцы, выдувал локоны волос из косы, которую она заплетала на ночь. Эта башня, казалось, была сейчас ближе к небу, чем когда-либо, хотя когда-то Элия посещала Гору Зубов с отцом и сестрами самой длинной ночью. Там, в окружении зубчатого камня и льда вдоль узкого пути пилигримов, под снегом и низкими облаками, Элия почувствовала, как небо опускается ей навстречу. Гэла морщилась, чтобы показать горе свои зубы, а Риган даже взвывала от ее мощи. Король Лир декламировал звездные поэмы, в то время как его младшая дочь плакала в немом изумлении.
Элия вспоминала сейчас об этом, и каждый рассвет углублялась в мечты, не желая выходить за их пределы. Словно вырвать себя из воспоминаний означало забыть, отпустить. Начать что-то новое.
Элия дико боялась начинать что-то новое. Этот рассвет не был началом дня, а скорее концом ночи, или и тем, и другим. Отец девушки отказывался просыпаться до рассвета. Он ненавидел наблюдать, как умирают звезды. Элия совершала ошибку, притворившись, что все происходит в нормальном ритме. Она просыпалась в своей постели и оставалась там, а затем съедала завтрак – сыр, холодное мясо и нежный хлеб, позволяла Аифе помочь ей одеться и привести в порядок волосы и пыталась устроить дамский день. Словно Элия решила быть в Аремории, и ее не изгнали из Иннис Лира. Результатом стала внезапная и острая боль, вызванная неожиданными словами, взглядом или просто видом знакомой птицы. Девушка едва могла контролировать себя в такие моменты, дрожа от силы этой внутренней бури.
