– Из наших. Из криминала. В банде Корня, но Корень не давал ему развернуться. Держал как швицера замурзанного, погоду ему делал! Сейчас и Корень, и он под Японцем, вроде как его люди. Но Японец держит его еще хуже, совсем за шестерку. За такое кусок адиёта, шо гланды стошнят. Так шо повод убивать у него есть. Как раз тот фасон!
– Имя!
– Гека. Слыхал за него, небось? Человек Корня! Он комнату снимает на Госпитальной. Да, и еще. Это ведь он, Гека, с девками-хипишницами работает. Девка у него есть такая, по имени Лиза. Эта девка и к Японцу Корня устроила, и хипишами промышляет на Дерибасовской. Там такая – любой гембель мало не покажется! А придумал это всё он, Гека. Тварь опасная… Чистой воды фраер…
– А я за это знаю? Не верю я тебе. Шо-то не за то ты говоришь. Знаю я Геку. Не тот парадок. Он никогда не был мокрушником.
– Люди меняются, правда? А от чего ж не убить, если хорошие деньги? И я бы убил.
– Кто-то еще слышал за ваш разговор?
– Никто не слышал. Мы в отдельной каморке были. Там здесь не тут. И я ничего бы не услышал, не напои его. Я его как свинью напоил. Он совсем пить не умеет. Я ж говорю – швицер замурзанный… Я знал, что ты не поверишь. Никто бы не поверил. А ты вспомни, что он в доме Когана был и с женой его имел способ снюхаться. И сопоставь в голове.
– Шоб ты был мне здоров! – Полипин поднялся, оттолкнул табуретку. – Мы проверим. Зови, если что.
– Тут не проверять, тут хватать его надо! Смотри, опоздаешь. Поцелуешь замок. Он еще за кого-то убьет. И будет тебе на голове гембель…
Когда они вышли из вонючей лачуги на свежий воздух, Полипин остановился.
– Не верю я ему. Брешет. Заливает, як лясим-трясим. Шо-то тут не здесь.
– А по-моему, все сходится! – Володя был настроен более оптимистично. – Брать надо этого Геку – и всех дел! Бочаров от радости с ума сойдет.
– Ага, щас! Ты поучи ученого! – фыркнул Полипин. – Спешить не надо, а то таких дров можем наломать… Як два адиёта в четыре ряда!
– Совершенно непонятно, что за симпатию ты испытываешь к этим уголовникам, – рассердился Володя. – Хватать надо, а ты не хочешь!
– Не тошни на мои нервы! Я не сказал, что я не хочу за это! – огрызнулся Полипин. – Схватим в свое время. А пока – будем посмотреть.
Гостиница «Лондонская» на Николаевском бульваре сияла огнями. И возле этой ослепительной иллюминации собиралось больше всего гуляющих. Субботним вечером на бульваре, как всегда, яблоку негде было упасть. Нарядно одетая публика и люди в одежде попроще прогуливались по красивым аллеям бульвара, глядя на яркие огни «Лондонской», наслаждаясь не по-зимнему теплым вечером. Так же много здесь было жандармов – меры безопасности в городе были усилены, но в этот субботний вечер ничто не предвещало беды. Казалось, она проходит стороной – так тихо, спокойно и уютно празднично, как-то по-семейному, было на старинном бульваре, где вечер за вечером, ночь за ночью одна из самых роскошных гостиниц города зажигала свои неизменные огни.
Как и положено, возле «Лондонской» всегда дежурил швейцар. Но если летом он беспрерывно стоял на улице, демонстрируя всем своим чопорным видом солидность заведения, то зимой чаще всего прятался внутри, в холле, стараясь внимательно следить за тем, кто входит и выходит из гостиницы, какие экипажи подъезжают к сверкающему главному входу.
И сейчас, прильнув к стеклянным дверям, швейцар не спускал глаз с лакированного модного экипажа, который только что подъехал к самому входу. Из гостиницы тут же вышли двое мужчин, сели в экипаж и быстро уехали. А к дверям уже подъезжал следующий.
Поток экипажей был непрерывным. В этот вечер в «Лондонской» отмечал свой юбилей профессор университета, и на торжество собралось достаточно много гостей, так же много людей выходило из гостиницы.
Немного устав от этой беспрерывной слежки, швейцар занялся двумя постояльцами, семейной парой, которые, подойдя к нему, стали выяснять, как пройти на одну из городских улиц.
Именно поэтому он и упустил из виду изящный двухместный экипаж, который подъехал к дверям гостиницы. Из экипажа тут же выпрыгнул изящный молодой человек в лакированном цилиндре и помог выбраться весьма пожилому мужчине.
Пожилой был либо болен, либо сильно пьян. Он с трудом буквально вывалился из экипажа и двигался так неловко, что с носа у него свалилось золотое пенсне и едва не хрустнуло под каблуком. Но молодой успел его подхватить, и неприятности не произошло. Пожилой в этот момент застыл на месте, явно не желая идти дальше.
– Дядя, ну прошу вас! Я же не могу вас насильно тащить! – громко произнес молодой человек. Голос донесся до швейцара, который обратил на них внимание почти сразу и даже заметил, как в ярком свете ночного фонаря заблестели черные как смоль волосы молодого, выбившиеся из-под цилиндра.
Пожилой, прижавшись к плечу молодого человека, что-то, видимо, пробурчал в ответ – голос его был настолько тихий, что до швейцара не донеслось ни звука. Но слова, по всей видимости, были неприятными, потому что молодой вдруг разъярился.
