Ни Тане, ни Корню не светило свидание с Гекой: Людоеду все свидания были запрещены. Все, что они могли, только оставить немного продуктов как разрешенную передачу, хотя и не были уверены в том, что до Геки эти продукты дойдут.
Корень тоже рисковал, появляясь возле тюрьмы. Многие жандармы знали в лицо одного из королей Молдаванки, и достаточно было лишь подозрения, чтобы Корень оказался на соседних нарах с Гекой. Особенно теперь, когда людей отправляли в тюрьму без малейших оснований для ареста – просто так, ни за что.
Но Корень считал Геку своим братом, и поэтому без малейших колебаний пожертвовал бы своей жизнью, если б этим мог его спасти. Однако жизнь его была не нужна.
Поэтому, когда стал известен день приема передач в городской тюрьме, и Таня, и Корень без малейших сомнений отправились туда. К тому моменту они были единственными в мире людьми, кого волновала и тревожила скромная судьба Геки. Его успели позабыть в преступной среде – таков жестокий криминальный мир.
Для того, чтобы изменить внешность, Корень даже отращивал усы и бороду. Таня помогла ему выкрасить волосы в другой цвет. Она же придумала легенду для жандармов, если вдруг их спросят, кто они такие, эти двое крестьян, передающих передачу выросшему в приюте сироте Геке.
– Дальние родственники со стороны отца, который умер до рождения Геки. А мать выбросила ребенка в приют, – твердила легенду Таня. – Мы знали о судьбе мальчика, но забрать к себе не могли, так как едва сводим концы с концами. Мы – крестьяне из Бессарабии, живем в Аккерманском уезде. Ты – жалкий подсобный рабочий, работаешь всю жизнь на местного барина, я – твоя жена, и у нас семеро детей. Мы еле-еле сводим концы с концами, но Геке принесли, что могли.
Корень назубок выучил легенду. По легенде передача, которую подготовили они для тюрьмы, тоже была скромной. Мешочек отварной картошки, кусок сала, завернутый в чистую тряпицу, краюха хлеба, кружок кровяной колбасы. При виде этой скромной крестьянской еды у Тани разрывалось сердце. Она готова была накупить для Геки самые дорогие деликатесы из лучших магазинов – рябчиков, балык, шампанское, паюсную икру… Но это было невозможно. А потому приходилось играть свою роль.
Когда они еще до рассвета заняли место в конце уже длинной очереди (люди стояли там с вечера и всю ночь проводили под стеной, ожидая, когда раскроются двери тюрьмы), Таня с удовлетворением отметила, что они с Корнем ничем не отличаются от всех прочих, находящихся здесь. Это была очередь из крестьян и городской бедноты, самых обездоленных и несчастных людей, и без того горькая доля которых стала еще ужасней и горше.
Корень страшно нервничал (любой вор жутко нервничает при виде тюрьмы), но Таня все время пожимала ему руку и в конце концов заставила успокоиться. К полудню, когда они отстояли уже больше семи часов, небо затянуло тучами и начал идти мелкий, колючий снег, сделавший пребывание людей в этой очереди еще более тягостным.
– Это за что… Опилки под шкурой… – Корень усмехнулся, оглядывая мрачные стены тюрьмы, – он в приюте выжил… А здесь и подавно выживет… Не сломается.
– Разве приют был хуже тюрьмы? – спросила Таня, имеющая обо всем этом очень отдаленное представление.
– Да уж похуже, – Корень опустил глаза вниз, лицо его стало мрачным. – Многие не выжили. Ни за сейчас, ни тогда… Ад как за картинку на старой церкви… Только за похуже будет. Голод, побои, болезни… Но мы с Гекой были самые стойкие. Кишки у этих падл слипнутся нам хребет перебить было… Мы с ним больше чем братья. Мы выжили. И сейчас выживем. Не дождутся.
– Приют в Одессе был?
– В Одессе. На Пересыпи – для детей бедняков. Голь перекатная, одни босяки. Мы даже не помним, когда туда попали. Кажется, всегда были там. И как научились ходить, так сразу унижения и боль. Нас били за шкуру так, что неба не взвидешь. Больше ничего не было. Еще голод – жрать страсть как хотелось, а за нечего было. Такой страшный, что я даже не знаю, что хуже – голод или вечная боль.
Корень замолчал. Таня слушала его, затаив дыхание, и на лице ее отразился такой ужас, что Корень пояснил:
